Глава VI Сладкая свобода и ее горькие плоды

Январь в Петербурге — царство холода, празнеств и слякоти. Именно в эту отчаяную мглу окончательно погрузился Илья Александрович Волконский. Магическое Общество? Отец? Чистая рубашка? Остались в каком-то далеком, призрачном прошлом, о котором не хотелось вспоминать. Сейчас его миром была бескрайняя геометрия грязных подворотен, вонючих трактиров и закоулков Сенной площади, где продавали ворованное и самогон двойной перегонки. После злополучного бала Илья ввалился в знакомый кабак «три пескаря», развеселый после выпитой водки и с предвкушением невероятной свободы после изгнания. Он погрузился в кабацкий хаос и шум как в родную стихию. Духота, шум голосов перекрикивающих друг друга, запах дешёвой сивухи и пота захлестнул его. Пробежавшись глазами по тесному, полутемному заведению, он тут же заметил знакомые лица за одним из столов. — Гришка, Арина! — завопил он, приближаясь. Друзья обернулись и улыбнулись. — Сенька! — воскликнул Волконский, заметив еще одну фигуру за столом. Сенька был высоким юношей, восемнадцати лет от роду. Вьющиеся русые волосы каре обрамляли лицо со шрамами. Серые глаза проницательно смотрели на мир. Холщовая грубая рубаха с заплатами из разных тканей была ему велика, а на поясе сумка. Сенька был бродягой и не обладал магией, но все равно отлично вписался в компанию Ильи за мастерство в воровстве, хоть и появлялся не часто, так как кочевал по разным районам Петербурга. — Иля! Графчик чумазый! — воскликнул Сенька, потрепав Волконского по голове. — Никакой я больше не граф! — гордо заявил юный маг. — Я теперь атаман свободы! — расплываясь в довольной улыбке и ударив себя кулаком в грудь заявил юноша. — Эй, атаман! — ухмыляясь, обратился Гришка к Илье. — Как дела-то? Как на балу все прошло? Встряхнул их парчовый рай? — Дела? Да лучше некуда! — рассмеялся юный маг. — выгнали меня из Общества! Я теперь вольная птица! — он раскинул руки, изображая крылья. — скорее вольный поросенок! — усмехнулась Арина. Илья в ответ на это фыркнул и закатил глаза, но совершенно без злобы или раздражения. Илья начал с упоением рассказывать о том, какое ошеломлённое лицо было у Августа и отца. — И говорит значит: "ты больше не сын мой" — смеялся юноша, пародируя отца, — и Август еще: "Исключить его. Немедля" ха-ха! Видели бы вы его лицо! Бледный как смерть был! — гордо разглагольствовал Илья о своем "подвиге" на балу. — Всем водки! За мой счет! — рявкнул вдруг Волконский, хлопнув ладонью по столу. Дешевый спирт кружил Волконскому голову, но не так сильно, как безграничная свобода. Никаких правил, никакого отца, никакого мытья! Теперь только воровство, пьянство, хулиганство и веселье. Праздник вольности уже шел полным ходом. После двух бутылок водки, Гришка полез в драку с каким-то купцом, начался хаос, Сенька успел украсть у этого купца деньги, Арина наколдовала крысу за воротник трактирщику для "пущего веселья", а Илья как всегда был в центре этого бедлама и успел и в драке отхватить, и на столе поплясать. В душном кабаке стоял гомон и невероятный сумбур из пьяного хохота завсегдатаев, шума драки и магии. Все смешалось в один бурный крикливый и цветной балаган. Илья пил, пока мир не поплыл, пока кабак не превратился в качающийся корабль посреди вонючего моря. Он был счастлив. Он был свободен. Он не видел тени, нависшей над ним в морозной ночи – тени одиночества, голода и беспросветной пустоты, которая ждала его завтра, когда кончатся деньги и сивуха, и останется только холодная мостовая и отчаяние. Но сегодня был праздник. Праздник краха. Праздник его великой, зловонной, абсолютной свободы. Напившись по беспамятства Илья свалился спать прямо на липкий кабацкий пол в какую-то подозрительную лужу, до которой уже невменяемому разуму юного волшебника не было никакого дела. Мысли путались, расплывались, собирались в непонятную кучу бреда, который невозможно было осмыслить, да и не хотелось осмыслять. Ему было тепло, свободно и плевать на весь мир. Сенька с Гришкой, кряхтя, оттащили его под стол, дабы никто случаем не задавил их товарища. Илья уснул пьяным, но беспокойным сном. Кабацкий пол, конечно, был не чета графским покоям с мягкой периной, но хоть какой-то ночлег Илья себе нашел. Праздник вольности прошел на славу и юный маг предвкушал такое же бесконечное веселье. Январь был бескрайним карнавалом алкоголя и беспутства. Переругивания торговцев Сенного рынка, крики зазывал, нестройная музыка уличных музыкантов, звуки драк и заклинания низших магов-бродяг стали музыкой жизни Ильи. Волконский со своей компанией пугал прохожих, пил, воровал и жил на ворованные деньги. Его пьяный хохот слышала вся Сенная, а о его выходках судачил Петербург. Отныне помойки стали его родным домом, а бордели и дешевые кабаки – ночлегом. Он дышал полной грудью воздухом свободы, пахнущим помоями и водкой. Его магия, грубая и необузданная, была его козырем и игрушкой. Он оживлял дохлых кошек, чтобы те пугали прохожих, заставлял фонари мерцать дикими огнями, опрокидывал телеги с грохотом, смеясь над криками возницы. Илья с удовольствием валялся в слякотных лужах на улице, не обращая внимания на холод и полагаясь на магию, которой в случае чего мог согреться. Половина его еды оставалась прямо на одежде, как новый "боевой раскрас" на некогда белоснежной парадной рубашке, которая спустя уже несколько дней приобрела в драке внушительную дыру на левом в рукаве. Поверх рубашки Илья нацепил дырявую, грязную, выцветшую шинель, найденную на помойке, которая, однако, почти не грела. Но Волконского, вечно согретого изнутри водкой и самогоном это мало заботило. Однажды, раздраженный насмешками какого-то важного чиновника, проезжавшего в карете, Илья решил "украсить" Невский проспект. Он шепнул заклинание, нацелившись на ряд чопорных каменных львов у подъезда богатого особняка. Он хотел, чтобы они зарычали и пошевелились, напугав спесивых прохожих. Но магия сработала не в полную силу. Не так, как планировал Илья. Львы скрипнули, жалобно пискнули, как несмазанные петли, и лениво начали двигаться и то не до конца. Вместо ужаса прохожих – смешки и недоумение товарищей,стоящих рядом, и колдовавших свои неприятности для горожан. Юный маг остался раздосадованным и растерянным. "Как это так?" Мелькнула тревожная мысль в голове, тут же заглушенная хмелем, затуманившим разум. "Да с кем не бывает?" Мысленно отмахнулся Илья. Небольшой сбой? Да кого это заботит, когда весь город одна большая сцена для твоих игр! Но беззаботность длилась недолго. Городовые с дубинками ринулись к месту происшествия. — Городовые! — успел крикнуть наблюдательный Сенька, заметивший надвигающиеся на компанию могучие фигуры служителей закона. Чумазая ватага бросилась кто куда, как тараканы с визгами и воплями, распугивая прохожих. Илья, опешивший от неудачи, едва успел юркнуть в подворотню, а потом, благодаря знанию всех щелей, куда можно было бы заныкаться и неожиданно пришедшей в голову идее на ходу наколдовал на себя иллюзию старухи-нищенки и скрылся. Сердце колотилось не только от бега, но и от досады. "Что за черт? Не сконцентрировался, наверное...Ну и плевать! Мой дар силен, подумаешь капризничает!" Он плюнул на мостовую и направился на Сенной рынок. Но вскоре простого пугания прохожих Илье стало мало. Ему хотелось чего-то грандиозного! Скандального! И мысль пришла мгновенно. — господа и дамы, — заговорческим тоном обратился юный маг к своим друзьям во время очередной попойки в замызганном кабаке. — у меня есть дивная идея! — О, делись своей мудростью, наш вольный разбойник! — саркастично протянула Арина и засмеялась, затягиваясь ворованной у какого-то рассеянного господина папиросой. — Александрийский театр! – выпалил Илья, его глаза загорелись знакомым безумным огоньком, не предвещающим ничего хорошего. – Там сейчас эти… актереишки, любовь и страдания разыгрывают! Ха! Покажем им настоящую драму! Сенька нахмурился: – Театр, Иль… Там охрана, публика важная… тебе совсем мозги водка отшибла? — вздохнул он. – Трус? – фыркнул Гришка. – Не трус, – ответил Сенька. — рискованное дело просто. — а я за! — бодро вставила свое слово Арина. — Вот и славно! — хлопнул в ладоши Илья. — значит так: Гришка – дымовую завесу! Арина – летучие мыши! Я – главное шоу! Сенька… ну, смотри, чтоб не поймали! — он усмехнулся, предвкушая будущий скандал. Они пробрались в театр через служебный вход во время постановки "Горе от ума". Конечно, тихо пролезть в зал для Ильи было бы кощунством. Нужно было появиться эффектно! Юноша хлопнул в ладоши и со снопом искр появился в зале театра, подняв возмущенные возгласы людей и вызывая всеобщее недоумение. Все шло как и было задумано: Гришка наколдовал дымовую завесу, чтобы Волконский выглядел более зловеще в полутьме зала, Арина взмахнув рукой и вызвав визг и крики посетителей театра, наколдовала целую стаю летучих мышей, которые накинулись на почтенную публику. Однако, гвоздём сего шоу был трюк самого Ильи. Юный маг громко произнес заклинание, широко взмахнул рукой и....на всех актёрах на сцене исчезла вся одежда. В один миг. Главные актеры, а за ними и вся труппа в массовке, остались в чем мать родила. Женский визг, мужской рев, шок публики, гомерический хохот Гришки и Арины – все смешалось в оглушительном хаосе. Илья хохотал до колик, наблюдая, как важные дамы падают в обморок, а господа о фраках мечутся, не зная, куда деваться. Сенька, тоже довольный результатом, однако не забывал об осторожности. Только заслышав голоса полицейских тут же крикнул об этом Гришке и Арине. — Иль, там полицейские! — попытался он достучаться до Волконского, дёрнув его за рукав, однако тот, оглушенный собственным успехом и всеобщей неразберихой совершенно не заметил его и буркнул что-то вроде "отцепись!". Сенька хмыкнул, пожал плечами и убежал вместе с остальной сворой хулиганов. Радость Ильи была не долгой. Он почувствовал, как двое крепких суровых мужчин грубо схватили его под руки. – Пустите, шавки безродные! ! Я Волконский! Сын графа Александра! Он вам покажет! Ответом был грубый хохот старшего городового: – кто-кто? Волконский? Сын графа? Ха! — полицейский усмехнулся. —Да ты, паря, воняешь, как сто лет не мытый бродяга! Граф Александр Петрович таких отродьев знать не знает! Хватай его, ребята! — гаркнул он коллегам. Илья остолбенел. Имя не сработало. Его схватили грубыми руками, не взирая на пинки и плевки. Выволокли из театра и бросили в холодную, вонючую камеру при участке. Первая ночь за решеткой. Камера была ледяной, кишащей тараканами. Илья трясся от холода, похмелья и злости. Он матерился, бил кулаками в дверь, обещая стражам страшную магическую кару. — Я маг, сволочи! Я вам покажу магическую расправу! Вы мне сапоги лизать будете, паскуды! — вопил он, отчаянно колотя дверь уже разбитыми в кровь кулаками. Те лишь смеялись в ответ. Страх, такой холодный и незнакомый пробрался в душу молодого хулигана. Страх провести здесь, за решеткой, больше одного дня. Отчаяние глушил жгучий гнев и усталость от тщетных попыток выбить себе свободу. Утром, однако, дверь скрипнула. Мрачный пристав процедил: – Вали, бродяга. Штраф оплачен. Анонимным благодетелем. И чтоб духу твоего в приличных местах не было! — он вышвырнул Илью на улицу. "Ха! Вот так-то! — самодовольно усмехнулся про себя Волконский.— И не нужен мне никакой отец! И без него справлюсь!" Перед тем, как оказаться на столь желанной свободе юноша кинул взгляд на квитанцию об оплате штрафа. Почерк оказался знакомым. Отцовским. Эта небольшая деталь утонула в волне самоуверенности и гордости. Илья явился к своим дружкам в знакомый кабак, как герой войны, с аплодисментами и веселым улюлюканьем. Волконский выхватил из рук Гришки трубку и попытался ее поджечь, попутно гордо рассказывая как вырвался на свободу из лап городовых. Он был счастлив. Совсем. И это было прекрасно. Хотя... огонек в его ладони погас, так и не разгоревшись. Тревожные звоночки уже звонили, хотя Илья упорно закрывал уши. Его все чаще гнали ото всюду. — Пошел вон, бродяга, людей распугиваешь! — рявкнул владелец дешёвой харчевни, при виде Ильи. — Нам тут таких не надобно! Ступай отсюда! — ругались в ночлежке для бедняков. Найти ночлег становилось труднее, а холод пробирался глубже. Январь закончился. Праздник вольности тоже. Февраль в Петербурге выдался промозглым. Снег, смешанный с грязью и конским навозом, превращал улицы Сенной в липкое, серо-коричневое месиво. Веселье первых недель понемногу выветривалось, как перегар после удачной попойки, оставляя после себя привычную, тягучую горечь и вечный поиск новой дозы забытья. В один из тягучих дней, когда низкое серое небо висело над трущобами Петербурга свинцовым одеялом, холодный ветер нес с собой не только вонь ближайшей помойки, запах с ближайшего рынка и шум очередной драки, но и промозглый холодный ветер, задуваюший под дырявую шинель и пробирающий до костей, Илья спасался бегством от полицейских после удачной кражи. Целых пятьдесят рублей! Это баснословные богатства по меркам Сенной! Опьяненный удачей Илья несся куда глаза глядят. Он нырнул в первую попавшуюся открытую дверь. Воздух ударил его по носу – густой, сладковато-тошнотворный, пропитанный карболкой, рвотой, гнилью и смертью. Он очутился в холерном бараке. Длинное помещение, заставленное нарами, на которых лежали еле живые больные. Стоны. Хрипы. Серые, осунувшиеся лица. Безуспешные попытки колдовать больных магов. Полная безысходность. Сестры милосердия в белых, но запачканных платках ходили между койками. Атмосфера отчаяния и смерти накрыла Волконского с головой и заставила невольно поежиться от открывшегося ему зрелища. Юноша прижался к стене, пытаясь стать незаметным. Его собственный запах терялся в общей вони. Он слышал обрывки разговора фельдшера с молодой сестрой: – ...и помните, сестра, вода – ключ! Кипяченая вода! Мыть руки, посуду! Грязь – вот главный враг! Не "дурной воздух", не "наказание Божье", а грязь! Миазмы! Они в испражнениях больных, в грязной воде... Отсюда и холера, и тиф, и чума! Чистота – вот наша защита! Илья замер. Слова "грязь – главный враг" прозвучали как гром среди ясного неба. Не чистота – враг? А грязь? Его святыня? Его "аромат свободы"? На миг в его пьяном, затуманенном мозгу мелькнула страшная, крамольная мысль: "А что, если... если я тоже так могу? Заболеть?..." Но страх был слишком силен. Он вытеснил мысль мгновенно, как организм отторгает яд. "Брехня! – яростно подумал юный маг. – Врачи болтают! Чтоб народ запугать! Настоящий сильный волшебник, как я, болезни не боится!" Он выскользнул из барака, как только представилась возможность, стараясь не дышать заразным воздухом "лжи". Однако, буквально вылетая на всех парах из барака, он краем глаза увидел юношу лет 20 на одной из коек. Его старались умыть, пока тот из последних сил сопротивлялся и полуживым голосом бормотал, что не хочет, а врачи между собой ворчали о том, что он сам себя до такого довел и что этот уже не жилец совсем. В этот момент сердце юного мага словно пропустило удар. Мелькнуло неосознанное узнавание. Выскочив на более менее свежий воздух Волконскому жизненно необходимо было заглушить эти неприятные впечатления, да и азарт играл в крови. Илья быстро сообразил куда направиться. Игорный дом "Черный Туз" располагался под публичным домом на окраине Сенной площади и был излюбленным местом всех воров, бродяг и отщепенцев, мечтающих о быстром обогащении. Там принимали кого угодно, пока были деньги. Илья резво шел по знакомой вонючей улочке. Мысль о теплой харчевне, водке и картах зажгла в его потухших глазах знакомый азартный огонек. У входа в темный проулок его дернул за рукав жалкий старик-бродяга, трясущийся от холода, с потускневшими грустными глазами и пустой жестяной кружкой. – Батюшка… Христа ради… Хоть копеечку на хлебушек… – прохрипел старик, протягивая синюю от холода руку. Илья брезгливо сморщился, хотя его собственный запах давно перебивал все вокруг. От него несло застарелым потом, кислым перегаром, плесенью от вечно мокрых лохмотьев и чем-то сладковато-гнилостным. – Отстань, дед! Сам с голоду подыхаю! – лгал нагло юноша, пряча руки в карманы, где лежали теплые монеты. Мысль о том, чтобы отдать хоть грош, даже не мелькнула. Его мир сузился до его собственных нужд: выпить, сыграть, поесть. Чужие страдания были лишь помехой."Свободный человек никому ничего не должен!"– пронеслось в пьяной голове. Он оттолкнул старика локтем и юркнул в темный провал двери. Мысль о том, что хотя бы 5 рублей могли спасти старика от голодной смерти даже не мелькнула. Но что то давно забытое все же кольнуло в груди, словно иголкой. Совесть? Нет, точно нет, это не могла быть она. У юного графа ведь никогда не было этой "ненужной вещицы". Нет, деньги были для ставок. Для азарта. Для собственного веселья. Для огня в крови, который хоть ненадолго согревал ледяную пустоту внутри, которую Илья отчаянно отрицал. "Черный Туз" встретил его знакомой вонью дешевого табака, пота и отчаяния. Стоял привычный гам и табачный дым, от которого воздух в слабо освещённом свечами помещении стал сизым. Илья, уже поддатый с утра дешевым сивухой, ввалился в толпу у стола. Сначала фортуна улыбнулась. Медяки превращались в серебро. Он хохотал, хлопал соседей по плечам, заказывал водку на весь стол. "Вот она, жизнь!" – кричал он, закидывая в банк новую горсть монет. Но фортуна, как известно, барышня капризная, поэтому быстро отвернулась от юного мага. Ставки росли, а удача таяла. Серебро исчезло. Пошли медяки, проигранные так же легко, как и были получены. – Не фортит, барчук, – усмехнулся крупье. – Может, в долг? Под хорошие проценты? Илья, с пьяной удалью и уверенностью, что вот-вот отыграется, кивнул. Подписал бумажку, даже не глядя на цифры процентов. Взял еще пятьдесят. Проиграл их за полчаса. Еще сто. И еще. Долг рос как снежный ком. Трезвый ужас отчаянно пытался пробиться сквозь алкогольный туман, но Илья глушил его новыми ставками и глотками водки, которую услужливо подносил гарсон. Азарт кружил голову. К утру он проиграл все. И должен был крупье, владельцу "Туза" по кличке Клык, уже триста рублей. Сумма для обитателя трущоб – неподъёмная. – До завтра, Волконский, – сказал Клык, аккуратно складывая долговую расписку. В его голосе не было угрозы, только ледяная уверенность. – С процентами. Не принесешь – отобью пальцы. Все. По одному. Илья вывалился на улицу, в предрассветную серость. Ветер выл, как голодный волк. В кармане – пусто. В голове – тяжелый туман и страх, который он тут же стал глушить злостью. "Подумаешь! Раздобуду! Украду у кого-нибудь важного! Илья Волконский еще всем покажет!" — но звучало это уже как-то не так уверенно. Конец февраля и начало марта встретили юного оборванца не очень уж радостно. Илью начал мучить страшный зуд по всему телу. Нет, и до этого, конечно, порой зудело то тут, то там, но такого навязчивого и раздражающего ощущения не было. Теперь Волконский чесался как блохастый почти постоянно. Запах, исходящий он него усилился во сто крат так, что даже бродяги и самые опустившиеся на дно проститутки морщили носы и старались отодвинуться от юного мага подальше. Внешний вид Ильи стал настоящим бедствием. Та самая золотистая грива, которую так старательно отмывал Август, превратилась в спутанный, жирный войлок, кишащий вшами. Лицо, когда-то симпатичное и веснушчатое, покрылось слоем грязи, прыщами и струпьями. Глаза, обычно озорные, теперь были мутными и воспалёнными. В глаза бросались синяки от недосыпа, ведь трудно было выспаться в холодном свинарнике, когда привык к графским покоям. Одежда, та же самая, что и в день изгнания, пропиталась потом, грязью, рвотой и застывшей вонью до состояния брони. Тело было покрыто не только грязью, но и синяками и ссадинами от проигранных драк, которые потихоньку начинали гноиться и на которые было все сложнее закрывать глаза. Юноша похудел и ослаб от жизни в трущобах со скудным и ужасным питанием. Даже глядеть на этого человека становилось тошно. Друзья пока перешептывались между собой. – Иля-то… совсем дошел, – вздыхал Сенька, наблюдая, как Илья, сидя на корточках у костра, пытается поймать вошь на рукаве и раздавить ее ногтем, когда магия в очередной раз дала сбой. – Живой пока, – отмахивался Гришка, но без обычного веселья. В его глазах читалось неподдельное беспокойство за близкого друга – Пахнет, правда, как сто чертей… Ну, очухается, может… – Очухается? – язвила Арина, сложив руки на груди. – Он в говне валяется, как свинья! Скоро и говорить перестанет по-человечески! хрюкать начнет! Надо что-то делать! Они решились. Однажды вечером, когда Илья, допив остатки какой-то бурды, ковырял в зубах грязным ногтем, Арина пнула его сапогом. – Эй, разбойник чумазый! Ты себя-то чуешь? – спросила она без обиняков. – От тебя за версту воротит! Гниёшь заживо, дурёха! — фыркнула она беззлобно. – Да уж, Илюха, – поддержал Гришка, почесывая затылок. – Мы вон, хоть изредка в баню ходим… А ты… — голос был тихим, неуверенным. Гришка прекрасно знал нрав своего товарища. Понимал, что эти слова вызовут вспышку агрессии. Но и молча смотреть на происходящее, сложа руки, он тоже не мог. – Чего? – Илья глянул на них мутным взглядом. – Запах свободы не нравится? Чистюли хреновы! — воскликнул он, и вновь почесал голову, откуда выпала крупная вошь. – Свобода свободой, – вступил Сенька, его серые глаза были серьезны. – А сдохнуть от гнили так себе перспектива. Давай хоть рубаху сменим? Чистую стырим. Гребень достанем, вшей вычешем. А то… реально, Иль, страшно. Как покойник ходячий. Волконский в ответ на это лишь презрительно фыркнул. — Что заладили?! Мне и так прекрасно живется! Без всех этих ваших чистых рубах да гребней! Тьфу! — он презрительно плюнул на пол, но уже без прежней удали. — Водки сюда! Живо! — рявкнул он со злости. Раздражение стало его постоянным спутником. Вечный зуд, тяжесть в голове и долги в «Тузе», висевшие домокловым мечом делали свое дело. Гришка, решив не нарываться, принес водки. Илья схватил граненую рюмку, которую Сенька где-то выменял, поянулся к бутылке. — за здоровье, черти! — пытаясь придать голосу прежнюю удаль, громко провозгласил Волконский, подняв рюмку с заветным спиртным напитком. Единственная надежда дожить до завтра. Даже если никакого завтра уже и нет. Даже если с долгами разобраться почти невозможно. Даже если живот болит все чаще и все сильнее. Даже если взгляд на теплый свет в чужих окнах вызывает зависть, которую так тяжело подавить. Даже если холод и презрение окружающих пробирает до костей. Все это неважно, когда есть водка. Илья поднес рюмку к губам. Резкий, тошнотворный запах дешёвой сивухи ударил в нос. И в этот момент живот Ильи сжала такая адская, скручивающая боль, что он вскрикнул. Лицо исказилось гримасой неведанного ранее страдания. Юноша стиснул зубы, пытаясь подавить накатывающую тошноту. Рука дернулась сама собой. Рюмка выскользнула из грязных пальцев и разбилась о мокрый камень у костра. Мутная жидкость растеклась по грязи, смешиваясь с ней. – Тьфу ты! Руки-крюки! – засмеялась Арина, но смех ее прозвучал напряженно. — Арргх!— прошипел Илья. — черт! Чего-то мне неладно... — процедил он, стиснув зубы от боли. — Ну, Иль, а кто виноват? — Сенька покачал головой. — Ты же ешь что попало, а руки у тебя, кажется, собрали содержимое всех выгребных ям в округе... — он попытался помочь Илье. Волконский стоял, согнувшись пополам и отчаянно держась за живот. Лицо его покрылось липким, холодным потом. Никогда ему не было так плохо. Боль отступала волнами, оставляя после себя ледяной страх и полную беспомощность. Он посмотрел на разбитую рюмку, на грязную лужу с остатками водки, на тревожные лица друзей. Впервые за долгие месяцы его "свободы" ему стало по-настоящему страшно. Страшно и непонятно. Что с ним? Почему тело, его верный соратник в пьянстве и воровстве, вдруг взбунтовалось? Он выпрямился, стараясь придать лицу привычную наглую маску. — Да велика беда! — неуверенно махнул рукой юноша, словно желая отогнать накативший страх. — все будет нормально! Но нормально не было. И все меньше шансов оставалось, что будет. Деградация, медленная и неумолимая, крепко держала его в своих холодных, мерзких объятиях, и вырваться становилось все труднее. Илья и не хотел вырываться. Друзья смотрели на него, и в их глазах, сквозь привычное хулиганское братство, читалась нарастающая тревога. Март и апрель стали для Ильи кошмаром, который он отчаянно не хотел признавать. Сырость, наступившая после морозной зимы была промозглой и отвратительной. Лужи давно перестали приносить Волконскому удовольствие, а воровство уже не было блажью и забавой, теперь это был единственный способ хоть как то выжить. Хоть как то раздобыть еды. Пакости и веселье были забыты и погребены под слоем грязи и отчаяния. Долги перестали просто висеть над ним, теперь следовала расплата. Это горькое, ужасное слово со вкусом крови и боли. Владелец "Черного Туза" держал свое слово. Но хуже всего было здоровье, от которого почти ничего не осталось за эти месяцы. Все начиналось не так уж и страшно: обыкновенная диарея, кашель, головная боль и рвота, все то, что было так легко списать на похмелье и отмахнуться, вновь закрыть глаза. Но с каждым новым днем игнорировать происходящее становилось все сложнее. Тяжелая, мучительная головная боль была постоянным спутником Ильи, не дающим нормально спать. Зуд не прекращался ни на секунду, а несварение могло настигнуть в любую секунду. Он брел по улицам, спотыкаясь, едва держась на ногах. Правая нога болела невообразимо от развивающейся там гангрены, из-за чего Волконский прихрамывал при ходьбе. Юношу постоянно бросало то в адский жар, то в пробирающий до костей холод. Тело горело, живот скручивало спазмами, в голове гудело, а в груди что-то хрипело при каждом вдохе. Он кашлял, и на ладонь ложилась мокрота с прожилками крови. Илья Волконский, некогда золотоволосый, дерзкий наследник древнего рода, теперь был лишь тенью самого себя. Его внешний вид перестал напоминать человеческий даже отдаленно. Теперь это было просто мерзкое, жалкое ничтожество, пахнущее гнилью, мочой и рвотой. Он не жил, он существовал. Некогда светлые, волосы спутались в темный колтун кишащий вшами, кожа, покрытая гнойниками, воспалениями и расчесами давно утратила естественный цвет и стала серовато-землистой. Лохмотья некогда дорогого, добротного фрака слились в непонятную зловонную кучу тряпок полную блох, висящую на исхудавшем больном теле. Глаза, когда-то полные живого озорства и удали теперь окончательно утратили какой-либо намек на жизнь, запали, стали стеклянными и горели лихорадочным огнем. Руки с уже загноившимися заусенцами тряслись так, что удержать даже рюмку водки было тяжело. Юноша бесцельно брел по улицам, встречая в свой адрес лишь насмешки и глубочайшее презрение, жестокое и честное, бьющее по остаткам былой гордости юного графа. – Эй, Волконский! – орал какой-то мастеровой, указывая пальцем. – Где твой пресловутый «аромат вольности»? Сгнил в своем «историческом слое»? Ха! – Чистота – пережиток, говорил? – вторила ему торговка селедкой, брезгливо зажимая нос тряпкой. – Вестимо, как тебе славно без этого «пережитка»! Прямо цветешь! – Гляньте! Маг-грязнуля! – кричали уличные мальчишки, швыряя в камнями. – Где твои фокусы? Али грязь твоя родная магию съела? Ха-ха! — прочь, погань мерзотная, с дороги! — ворчал извозчик, проезжающий мимо и чуть не сбивший юношу. Волконский в ответ на это лишь злобно рычал и хрипло бессвязно бредил про "свободу" "силу грязи" и то, что "он еще всем покажет". Гришка Арина и Сенька смотрели за этим с ужасом и растерянностью. Гришка путался залечивать Илье царапины после драк и отбивания долгов, но его магии не хватало, чтобы вылечить то, что давно уж загноилось. Арина пыталась достать Илье нормальную еду и всегда делилась своей, а Сенька добывал деньги и находил целебные микстуры, от которых юный маг, павший на дно, отмахивался. Но все эти усилия были сравнимы с попыткой вычерпать Неву чайной ложкой. Да и как поможешь тому, кто сам не хочет быть спасенным? Волконский действительно лишь агрессировал на малейшие попытки заботы со стороны друзей. — да что... кхе-кхе... мне э...этот.... Т...твой хлеб...?!— возмущенно бубнил Илья, опираясь на стену, чтобы не упасть, когда Арина безуспешно пыталась его накормить. — в...водки л..лучше тащи сюда! — он попытался плюнуть, но мутная, с красными прожилками слюна лишь стекла по его подбородку, смешавшись с грязью и приобретая черноватый оттенок. Ноги его не удержали. Илья рухнул, как мешок с картошкой прямо на сырую, пропитанную нечистотами землю почти без сил, тяжело дыша. Взгляд его упал на относительно свежую царапину на ладони, оставленную городовым совсем недавно, за попытку украсть деньги у какого-то мещанина. Юный маг собрал последние крохи силы и дрожащими от вечного пьянства и болезни, бледными губами прошептал заклинание исцеления. Самое простое, самое базовое которое он мог вспомнить и в полубреду. То, которому учили всех волшебников с самых пеленок. Ничего. Совершенно. Ни искры, ни какого-либо улучшения. Просто ничего. Только пульсирующая боль и ощущение полной, беспомощной пустоты внутри. Базовый навык любого мага, даже самого заурядного, был ему недоступен. Дар Волконских, тот, коим он так кичился и гордился, был похоронен под тоннами скверны и болезней. Это осознание, пробивающееся сквозь затуманенный болезнью и алкоголем разум, ударило сильнее любого ножа. Он не мог идти дальше. Мир плыл перед глазами. Холод проникал в кости, хотя на улице было относительно тепло. Он слышал собственное слабое, хриплое, прерывистое дыхание. Смерть пахла им самим. Гришка, Арина и Сенька встревоженно переглянулись. В их глазах читался неподдельный ужас и тут, словно прочитав мысли товарищей Сенька неожиданно уверенно кивнул. Ватага хулиганов дёрнулась с места и понеслась прочь, скрываясь в темных захудалых переулках. —Б...б...бросили....сволочи...— злобно прохрипел Волконский. — как все...бросили... — глаза медленно закрывались сами собой. В разуме Ильи всплыл образ отца, его таких живых, но полных боли за сына глаз. Образ родного, теплого дома с мягкой постелью, где несмотря ни на что его всегда были готовы принять. Образ Августа, что до последнего верил в него. Все эти картины прошлого, так бездарно утраченного вызывали в груди щемящую тоску и боль, но быстро расплывались, уступая место боли физической. "Сдохну здесь, как свободный мать его человек!" Пронеслось в голове напоследок. Черная мгла накрыла юного волшебника с головой.