Глава VIII Болезненное прозрение

Ясное весеннее утро застало Илью Волконского сидящим на гнилых ступенях покинутого сарая. Физически он чувствовал себя... странно. Здорово. Сильно. Казалось, он и забыл каково это, дышать полной грудью и не чувствовать головной боли и тошноты. Но на душе было скверно. Противно. Унизительно. Мысль о том, что этот холодный щеголь, этот Хранитель Чистоты, спас его, Илью, сильного и независимого, жгла изнутри не хуже угля. «Насладился, сволочь, – шипела в голове злая мысль. – Пришел, поглядел на мое падение, облагодетельствовал и ушел, как царь, кидающий кость псу! А я... я должен быть благодарен? Ни за что! Я не просил! Ничего я не просил!» Он пытался оправдаться перед самим собой, как делал это всегда. «Они... они все слабаки! Они не понимают! Они закованы в свои дурацкие правила!» Но на этот раз голос внутреннего защитника звучал слабо и фальшиво, как заезженная, давно испорченная пластинка. «а ты? — вдруг прозвучал в голове новый голос, давно забытый. — ты не слабак? Ты умирал. Не смог прожить и полугода без батюшкиного попечения.» диалог с самим собой продолжался, открывая такую неприглядную истину. «Они все сами виноваты! Отец отрекся! Общество выгнало! Август... !Август....— отчаянно цеплялся юноша за былой гнев, но старые песни не играли. — Сами?» память услужливо подкинула Илье воспоминание. Арест после погрома в театре... холодная камера и...штраф. оплаченный. "Анонимным благодетелем". Почерк на бумаге знакомый. Четкий. Отцовский. И таких штрафов было немало за все 4 месяца и каждый со знакомым до боли почерком. «Он? Он...оплачивал? Даже после отречения?! — пронеслась в голове мысль, растерянная и робкая. — зачем? Зачем ему это? В этом...в этом же нет...нет никакой выгоды...тогда....тогда почему?» «потому что любит. — сам по себе появился ответ. — и любил всегда. А ты? Чем ты отвечал на эту любовь? Плевал ты на нее.»— последовал холодный и жестокий ответ, стоило Илье вспомнить последний взгляд отца на том злополучном балу. и тут из недр памяти вышло еще одно воспоминание. Илья срывает урок Августа Павловича, запуская в кабинете летающих жаб, сляпанных из чернил. Учитель смотрит на него не со злостью, а с... усталой грустью. "Илья, зачем? У меня были для тебя интересные материалы..." Илья лишь оскаливается: "Скучно мне, Августушка! Не для меня ваши дурацкие книжки!" И заливисто хохочет, портя книги, подготовленные наставником специально для него. Еще одно. Он ворует у Августа редкий компонент для зелья просто из вредности, подменяя его гнилой картофелиной. Учитель обнаруживает подмену. Ни слова упрека. Только глубокий вздох и тихое: "Я надеялся, ты перерастешь это". А вчера... вчера этот же самый человек, которого Илья презирал и травил, потратил свое время и немало сил, чтобы спасти его. Не ради благодарности, ее от Ильи ждать было бы глупо. Не ради надежды, которой у Хранителя не осталось, просто потому что "совесть не позволила пройти мимо". Август его вылечил от болезней. «но с чего это я вообще заболел?!» возмутился внутренний голос. Тут вспомнились слова из холерного барака: «грязь!...отсюда и холера и тиф и чума!». Вспомнились и слова Августа: «магические хвори оссобенно любят грязь и порок...». Илья кинул взгляд на свои перепачканные руки. В голову юноши постепенно начало приходить осознание. «но...если грязь всему виной то...то...Нет! Нет нет нет! Но...как же...мама?» Мама. Светлая, чистая, с золотыми волосами и озорными веснушками на носу. Илья вспомнил, как мама бережно учила его мыть руки, причесывала его непослушные кудри, ласково напевая... А потом, когда ему было всего десять она слегла с какой-то горячкой, умирая на глазах сына. Маленький Илья увидел, что чистоплотная мать лежит в гробу. Мертвая. Помнит вид белых простыней и запах утренней свежести в тот день... А нечистоплотный слуга Федор, который всегда носил ей еду, жив. Дышит, смеется, его грубые грязные руки продолжают работать, в то время как нежная белая чистая рука мамы похолодела и безжизненно лежит на простыне. Тогда мальчик и сделал свой уродливый, но как тогда казалось, единственный логичный вывод: "чистота обман, она убивает. Грязь это сила, она защищает." Теперь, спустя годы, кусочки пазла сложились. «Неужели...но...нет! Или...Не чистота убила... а грязь! Слуга занес заразу! Он...он...Чистота... Может...могла бы спасти, если бы не эта скверна!» Осознание ударило, как обухом по голове. Он столько лет жил в чудовищной, ошибке! Он возвел в культ то, что и убило его маму и строил на этом всю свою жизнь! Жизнь, которая привела его в вонючий сарай... «но...выходит...если грязь губит, то почему же я не болел раньше? Я же жил в этой дряни по уши...и...не болел не разу... даже странно...» И тут же на помощь вновь пришло смутное похмельное воспоминание. Запах трав и свежести – запах целительной магии по утрам в его опочивальне, небольшая капля очевидно не его крови на полу. «это отец? нет, он же меня ненавидел, пытался загнать в эти глупые рамки...! Но...Он лечил меня? Все это время он лечил меня в ущерб собственному здоровью! Только для того, чтобы утром я вновь мог залезть в помойку и чувствовать себя неуязвимым!» сердце сжалость от стыда и горечи. Он наконец-то понял. юный маг закусил губу до крови и сжал кулаки, всем телом сжавшись в дрожащий от рыданий комок. С трудом он поднялся на ноги и побрел куда глаза глядят стараясь скрыться от этих таких правдивых и горьких мыслей. Но от себя не убежишь. Город, освещенный ласковым солнечным светом и умытый ночным дождем, словно обновленный, постепенно просыпался и начинал свою привычную суету. Люди готовились к Пасхе. Илья брел по знакомым трущобам, и весь мир, казалось, издевался над его прежними идеями. Юноша впервые начал замечать то, чего никогда не замечал. Или не хотел замечать. Вот, взгляд юного мага упал на старого нищего, сидящего у канала. Тот зачерпывал ладонями ледяную воду и старательно умывал свое морщинистое, испачканное лицо, смывая с него пыль. Илья фыркнул, но мысль зацепилась. Юноша отвел взгляд, который тут же упал на пару дворовых котят. Они, поев объедков, тщательно вылизывали свои грязные шкурки, приводя себя в порядок. Идя дальше он услышал разговор пары крестьян, бодро шагающих по мостовой и покрытых дорожной пылью. –...ну и пылища же нонче, Петрович! Глотку всю забило! –Ничего, Степаныч! Домой придем – сразу в баньку! Жена истопила! Сейчас как запаримся, да с березовым веничком... ох, красота! Словно заново родимся! –Точно!... Илья хотел крикнуть, что они дураки, но слова застряли в горле. Он брел дальше, и наткнулся на группу мещанских детей, гонявших в салочки. Один мальчишка был чумазым, с потрепанным рукавом. –Ванька, ты опять как чучело гороховое! – засмеялась девочка. – Иди умойся! –Отстань! – буркнул Ванька. –Смотри, не умоешься – станешь как Илья Замарашка! – пригрозил другой мальчик. Ванька насторожился: — А кто это? –А это такой барин-оборванец был! – с воодушевлением начала девочка. – Он никогда-никогда не моется! Ходит в лохмотьях, похож на чудище болотное! — И все над ним смеются и никто не любит! — добавил мальчишка. –И он говорит, что грязь – это сила! – добавил другой, корча рожу. – Какая глупость! — дети засмеялись. Ванька смотрел на них широко раскрытыми глазами, потом с отвращением посмотрел на свои грязные руки. –Фу... – буркнул он. – Я не хочу быть как Илья Замарашка. Пойду, умоюсь. Илья замер. Его имя. Синонимом чего-то отвратительного, жалкого, смешного. Дети, эти жестокие правдивые зеркала, вынесли ему приговор. И он знал – они правы. В глубине души он знал. Прибавив шагу, желая скрыться от этого кошмара юноша пошел дальше, однако город не собирался прекращать тыкать молодого мага носом в его же ошибки. У водяной колонки трубочисты, черные от сажи, мыли руки и лица, громко шутя, смеясь и брызгаясь водой как дети малые. Илья поджал губы и стиснул зубы. Он отвернулся и пошел дальше. Чувствовал он себя, будто униженным и разбитым. Он завернул за угол и замер. У водосточной трубы, из которой лилась дождевая вода с крыши, копошилась стая крыс. Но они не пили. Они... мылись. Старательно, по-своему, чистили мордочки и шерстку мокрыми лапками, стряхивая с себя грязь подвала. Даже они. Даже эти твари, символ грязи и нечистот, как-то инстинктивно стремились к чистоте. Вдруг его охватило жгучее, всепоглощающее чувство стыда. Такого острого, какого он не знал никогда. Все живое – от нищего до крысы – борется за чистоту, за свет, за жизнь, несмотря на все трудности, лишения, нищету. А он, графский сын, обладавший всем, добровольно нырнул на самое дно, в гниль, в мрак, и возвел это в культ. Он осмотрелся по сторонам, идя дальше, словно убегая от всех этих сцен и желая закопать свое внимание в суете. Но немой укор города не отпускал его. Вот юный маг из простой семьи старательно учится новому заклинанию. Вот, мужчина усердно трудится, но улыбается, смеется со своим напарником. Вот бабушка несет тяжелую корзину, а внучка, совсем маленькая, небольшим магическим жестом помогает ей, заботится. Молодая пара возлюбленных, смотрит друг на друга с непередаваемой нежностью. А вот молодой поэт. Он читает свои стихи о свободе, о любви, о жизни. Ему подпевают уличные музыканты. Солнце, утреннее и теплое, освещает их лица. Живые лица. Люди вокруг. Простые, бедные, уставшие люди. Они жили. По настоящему жили. Трудились. Заботились о близких. Учились. Творили. А Илья? Он... графский сын... променял все это на...на что? На право валяться в рвоте и воровать медяки? На дешевую сивуху и вечный похмельный бред? Он был молод! Мир был огромен и полон чудес! Не только вонючие кабаки и душные игорные дома. Сколько всего еще Илья не видел? Море, о котором он читал в детстве? Горы? Другие страны? Бои не в подворотнях на кулаках, а на шпагах, как настоящие дуэлянты из романов? Любовь...не похоть в грязном борделе, а настоящая? Ему было всего семнадцать. Семнадцать! А он уже практически сгнил заживо, похоронив себя в грязи и пороке. Добровольно отказался от всего, что у него было, от любящего отца, от своего дара, от наставника, что верил в него, когда все уже разочаровались... Слезы, жгучие и так давно забытые потекли по щекам. «я...я сам во всем виноват» тихо всхлипывая, подумал Илья. Он подошел к большой, мутной луже – единственному зеркалу, которого он был достоин. Наклонился. Из воды на него смотрело существо. Обросшее, грязное, с воспаленными глазами, полными ужаса и осознания. Август был прав, Илья не был достоин называться человеком. Он променял учебу, труд, помощь близким, человечность и сочувствие на свое "веселье", на низменные животные потребности и деградацию. Он еще раз посмотрел на людей вокруг, чистых, опрятных, несмотря на бедность. Живущих. И почувствовал себя лишним. Чужеродным. Отвратительным. Словно мерзкое грязное пятно на белоснежной скатерти. Впервые за семь лет он обратил внимание на свой запах и вид и скривился. Снова посмотрел в лужу, и собрав всю свою злость, не на мир, а на себя самого, взял и плюнул в это ужасное отражение чудовища. Юноша глубоко вдохнул и уже по-новому твердым шагом пошел. Теперь он знал куда идти. Было немного страшно, но оставаться этим отвратительным существом было еще страшнее.