Глава IX Очищение

Твердая решимость, редкая гостья в душе Ильи, на сей раз поселилась в ней прочно. Словно пелена спала с глаз, открывая мир в истинном свете – мире, где он был позорным изгоем. И этот статус более не устраивал его. Первым делом, как острием ножа разрезавшим петлю прежней жизни, стало решение отправиться в баню. Ту самую, от которой он еще недавно бежал бы, сверкая пятками, с воплями о «пытке» и «рабстве». Он шел, не видя ничего вокруг, сжав в кармане последние медные гроши. Те, что еще утром предназначались для очередной бутылки водки или карточного стола. В ушах же, словно сама судьба благословляла его путь, сквозь весенний воздух гудел малиновый звон колокола Спаса на Сенной. Величавый, чистый звук, плывущий над грязью и нищетой, словно призыв к чему-то высшему. К искуплению. К исправлению. Раньше Илья ненавидел этот звон, сейчас же он казался ему символом очищения, надежды на новое начало. Вся его наглость и спесь словно испарились, уступив место новому, доселе неизвестному Илье чувству — стыду. Щеки его горели огнем. Юноша прикусил губы и сжал кулаки в карманах, стараясь сдержать накатывающие эмоции. Каждый укоризненный взгляд прохожего теперь казался уколом в самое больное. Молодой маг даже немного сгорбился, словно старался быть меньше и незаметнее, однако это мало помогало и проходящие мимо люди то и дело брезгливо фыркали, бросая на него взгляд. Однако походка юноши оставалась твёрдой, хоть каждый шаг и давался с трудом от осознания куда и зачем он идет. В конце концов Илья дошел до своей цели. Баня была самая обычная, не слишком замызганная, но и не слишком хорошая. Юный маг еще раз нервно перебрал монеты в кармане, прикидывая, хватит ли ему. Стоя совсем недалеко, он сжимал и расжимал кулаки. Сердцебиение участилось, словно он не добровольно шел мыться, а его вели на казнь. Он боялся. Боялся, что прогонят. Боялся, что засмеют. Боялся, что ему никогда не смыть всю ту мерзость в которой он застрял. Вдох. Выдох. Он взял себя в руки и пошел, стараясь не обращать внимания на то, как бьётся сердце. У входа Илью, разумеется, попытались прогнать. –Куда прешь, смердячий?! – крикнул один из мужиков, зажимая нос. – Аль заблудился? Помойка-то в другой стороне! –Ишь ты, философ наш бродячий! – подхватил другой, насмешливо. – Неужто вспомнил, что вода-то существует? А где ж твои речи о «броне свободы»? — мужик засмеялся и его хохот подхватили другие. Еще один подхватил, ехидно подмигнув: – А ну-ка, повтори-ка нам свои мудрые речи про "воду-отраву" да про "мыло-пытку"! Повесели народ! Илья стоял, опустив голову. Ощущение было отвратительное. Ком встал в горле. Вновь захотелось исчезнуть. Юноша опять нервно перебирал в кармане монеты, чтобы хоть немного успокоится. Голос его, когда он заговорил, был тихим, без привычной хрипоты и наглой нотки самоуверенного болвана, и оттого казался чужим. –Бани… для мытья существуют. А я… за сим и пришел. — твердо, но с трудом выдохнул он. Юный маг залез в карман и вытащил все, что там было: несколько жалких медных кружочков, которых хватило бы на бутылку самой дешевой выпивки и ни на что более. Он протянул их банщику, суровому, бородатому мужчине, наблюдающему за происходящим из дверей. –Вот… все, что имеется...— тихо произнес Илья. Люди вокруг продолжали свои насмешки и попытки вытравить его отсюда: –Да ему, поди, и мыло-то не поможет! Пахнет, как падаль! Всю баню провоняет! –Заразный он! Гоните в шею! Но банщик, пристально посмотрев на Илью, на его смиренно опущенную голову и сжатые кулаки, поджатые губы и какой-то умоляющий взгляд, вдруг рявкнул на всех: –Заткнитесь, черти! Всем место в бане, коли за мытьем пришел! – Он взял у Ильи монеты и буркнул: – Проходи. Только смотри… устроишь балаган я сам тебя за шкирку, как щенка, выкину. Илья кивнул и, не глядя на насмешников, прошел внутрь. Войдя в предбанник, Илья содрогнулся от контраста. Чистые деревянные лавки, пар, пахнущий березовыми вениками и дымом, а не вонью немытого тела. Запах здесь был каким-то, приятным, словно Илья вновь очутился в детстве, еще до того, как мыло и вода стали его заклятыми врагами. Теплый воздух и запах трав успокаивали и Илья позволил себе облегченно выдохнуть. Ему выделили самый дальний, темный угол. Стыд снова накатил волной. Он понял, что его поставили туда, где он меньше всего будет мешать "нормальным" людям. Он кое-как, с трудом стянул с себя лохмотья, пропитанные месяцами позора и гадости, и брезгливо фыркнув кинул их в угол. Тело, когда-то белое и крепкое, покрылось струпьями, ссадинами, следами расчесов. Кожа под слоем грязи имела нездоровый, землистый оттенок. Он был живым воплощением своего падения. Юноша скривился. Взяв деревянный ковш, он зачерпнул теплой воды из кадки и с замиранием сердца вылил ее себе на голову. Вздрогнул. То, что для других было обычной рутиной, для Ильи было подвигом. Он зажмурился и стиснул зубы, словно боясь, что вместе с грязью смоется и он сам. Сердце снова ускорило свой ритм. Первая струя, смывая верхний слой грязи, потекла черными ручьями. Илья смотрел на это с отвращением. Затем, немного помедлив в нерешительности, он взял кусок дегтярного мыла, грубого, пахнущего дымом и лекарственными травами. Рука дрожала. Он намылил руки и впервые за четыре месяца прикоснулся к своему телу не чтобы почесаться, а чтобы очиститься. Он решил начать с головы. Промывать спутанные кудри было делом не из легких. Илья пытался вспомнить, как ему мыли голову в те редкие разы, когда удавалось затащить его в баню, и неумело старался повторить эти движения по памяти. Пена была серой, стекала на лицо и щипала глаза, но юноша вновь обливался водой и продолжать мыть голову, словно стремился смыть и все те глупые идеи и заблуждения, что так долго отравляли его жизнь. Ему было противно, стыдно, но он продолжал, с каким-то остервенением. И постепенно, под напором теплой воды и пены, кудрявые пряди, одна за другой, освобождались из грязного плена. Они были мягкими, чистыми, пахнущими деревом. Потом он перешел к телу. Теплая вода и пар постепенно расслабляли. Илья взял мочалку, опустил ее в воду, намылил, и робко, будто прикасаясь к чему-то хрупкому и священному, провел ею по своему плечу. Сначала ничего. Потом с кожи, смешиваясь с пеной, потекла темная, почти черная жижа. Илья замер, глядя на это. Он видел, как с него стекают месяцы его падения. принялся скрести тело. Он тер сильнее, с остервенением, смывая с себя позор, болезни, насмешки, сдирая старый, мертвый слой, под которым когда-то был человек. Застарелая грязь, въевшаяся в поры за месяцы пренебрежения отчаянно не хотела отставать. Илье казалось, что эта мерзость не оставит его никогда, что ему так и суждено навсегда остаться "Ильей Замарашкой". Постепенно, под струями теплой воды, с него начала сходить мерзость. Сперва проступила шея, потом плечи. Кожа под грязью оказалась бледной, почти прозрачной, с синеватыми прожилками вен. Илья тер руки, с которых сходила грязь, обнажая пальцы, которые когда-то могли извергать магию. Он мыл лицо, смывая с него маску из помоев и отчаяния, открывая его истинное обличье. В голове, как назойливые мухи, крутились обрывки мыслей: "Как же я мог... Как я докатился... Мама... Прости... Господи..." Но по мере того как грязь сходила, происходило чудо. Тяжелая, удушающая вонь немытого тела, столь привычная ему, стала отступать, растворяясь в пару. Ее место начал занимать чистый, простой аромат мыла и свежести. Это ощущение было таким новым, таким непривычным, что Илья на миг закрыл глаза, вдыхая его. Сердце уже не колотилось в груди так быстро. Страх отступил на мгновение, позволив Илье насладится этим моментом странного умиротворения. Стыд и отвращение сменились необычным, забытым чувством… чистоты. Теплая вода была не пыткой, а благословением. Мыло не оскверняло, а освобождало. Такая простая истина, понятная почти каждому, теперь нашла свое место в сознании юноши. Он последний раз ополоснулся теплой водой и подошел к большой деревянной купели с ледяной водой. Немного помедлив, сделав глубокий вдох и закрыв глаза, он шагнул внутрь. Холод ударил в тело, как тысячи игл. Он ахнул. На мгновение у него перехватило дыхание. ощущение было шокирующим, почти болезненным. Но через секунду боль сменилась невероятной, пронизывающей все тело свежестью. Холод смыл последние следы усталости, апатии, прошлого жалкого пустого существования. Он выскочил из купели, дрожащий, но живой. По-настоящему живой. И тогда, растираясь грубым полотенцем, он почувствовал в груди слабое, но отчетливое тепло. Оно было едва заметным, как тлеющий уголек, но оно было живым. Магия! Его магия, задавленная грязью и болезнью, отозвалась. Отозвалась на здоровье и чистое тело. Илья на секунду задержал дыхание и прикусил губу. Слезы подступили к глазам. Не прошлые слезы стыда и отчаяния, нет, слезы счастья и облегчения. Магия была жива! Его дар не пропал на совсем! Крупные соленые капли стекали по щекам, но улыбка, самая счасливая в его жизни, не сходила с лица юного мага. Кое-как успокоившись, Илья вытер лицо, и тут его взгляд упал на кучу лохмотьев в углу. Надеть эту мерзость на чистое тело сейчас было бы кощунством, но и денег на новую одежду у юноши не было. он попытался выстирать свое драное тряпьё, но это было безнадежно. Пятна въелись намертво, а ткань истлела и расползалась в руках. Илья стоял в растерянности и вновь подступающем отчаянии, когда к нему подошел банщик. – Вижу, сударь, решил ты завязать со своим... прежним житьем-бытьем, – сказал он, оглядывая чистого, но все еще несчастного вида Илью. – Одежонка твоя, видать, впрок не пойдет. – Он исчез на мгновение и вернулся с простой, но чистой холщовой рубахой и поношенными, но целыми штанами. – Нате, прими. С меня. Илья поднял на него удивленные карие глаза. За эти месяцы он привык, что его либо презирали, либо насмехались над ним. Простое, бескорыстное участие было для него чем-то странным. Теперь он не чувствовал себя достойным такой доброты, хотя еще какое-то время назад спокойно плевал в душу тем, кто несмотря ни на что старался делать для него что-то. В горле встал ком. –Спасибо....— произнес он так, словно это было впервые, ведь он уже очень давно никого не благодарил. Раньше все было само собой разумеющимся, казалось, что все ему и так должны, а теперь...теперь он понял значение слова "благодарность". — Я... я вам отдам, – прошептал он. – Как только... – Плата мне одна, – перебил банщик, и в его глазах блеснула мудрая усмешка. – Чтоб ты, выйдя отсюда, не шел прямо в ближайшую лужу, дабы снова в грязи изваляться. Докажи всем, а главное – себе, что нынешнее твое одумание – не мимолетная блажь. И раз уж познал добро, так твори его другим, коль сможешь. Вот и весь расчет наш. Юный маг молча кивнул. Переодевшись в чистую одежду, он вышел из бани. Свежий, чуть прохладный воздух с легким ветерком и солнце весеннего дня ударили ему в лицо. Он подошел к набережной Фонтанки и заглянул в воду. Не в мутную лужу, а в чистую, прозрачную воду реки. И увидел там... себя. Не чудовище, не Илью Замарашку. А юношу. Молодого, симпатичного даже. Светловолосого, с золотистыми, словно созданными из утреннего солнца кудрями, разметавшимися по лбу. С миловидным, румяным от пара и стыда лицом, усыпанным множеством очаровательных веснушкек. С карими глазами, глубокими и ясными, без привычной мути и злобы. Он был похож. Очень похож на мать. Илья смотрел на свое отражение, разглядывая так давно забытое лицо, такое знакомое и новое одновременно, и по его лицу робко, неуверенно, но совершенно искренне поползла улыбка. Не наглая ухмылка хулигана, не язвительная насмешка, а просто добрая легкая улыбка. А отражение в воде улыбнулось ему в ответ. Потом, проходя мимо лавки, он увидел на краю прилавка недорогой гребень и кусок мыла. Он оглянулся. Хозяйка лавки болтала с соседкой. Через секунду брусочек самого дешевого мыла и деревянная гребенка исчезли во внутреннем кармане штанов. Сердце бешено колотилось от страха и отвращения к самому себе. Но это была последняя кража. Не для забавы и не для пропойного угара. Для жизни. Для будущего, которому он ничего не мог предложить, кроме этой чистоты. Для того, чтобы хоть чего-то стоить в собственных глазах. К вечеру чистый, пахнущий мылом, в простой, но опрятной одежде, Илья пришел в их старый сарай. Гришка, Арина и Сенька сидели у огня. Когда он появился в проеме, они остолбенели, переведя на него взгляды. – Илюха? – прошептал Гришка, тыча пальцем в его сторону. – Это ты? –Вымылся, оказывается, – с привычной язвительностью, но без злобы заметила Арина. – Смотри-ка, ангел во плоти вернулся. Сенька молча смотрел,и в его серых глазах читалось облегчение и молчаливое одобрение. Илья неуверенно улыбнулся. Гришка же отвеёл взгляд, поджав губы. Помявшись, он отвернулся к костру, стараясь не смотреть на Илью. — Ты чего? — произнес Илья. — А ничего, — Гришка плюнул в костёр. — Ты ж у нас нынче белая кость. Хранитель тебя отмыл, магию вернул. А мы так и останемся. Ты опять уйдёшь в свой высший свет, а нам тут гнить. — пробормотал он. Илья помолчал. Потом сел рядом. — Я не уйду. Но если уйду — вернусь. Вы меня вытащили. Я помню. Да, я… – он подвинулся ближе. – Простите… что раньше… вонял, как падаль. Вам, поди, тяжко было рядом со мной. К ним присоединилась Арина, подойдя ближе, а потом и Сенька, который крепко сжал Ильино плечо. –Спасибо, – тихо сказал Илья, глядя на Сеньку. – За то, что тогда… Августа Павловича позвали. Спасли меня. Хотя я… я был последней сволочью. – Да ладно тебе, – отмахнулся Сенька. – Свои же. Выручаем, коли что. – Он помолчал. – А тепереча… что Илюха? Что будешь делать? Илья посмотрел на огонь, на лица друзей, на свое чистое, хоть и исцарапанное запястье. –Не знаю, – честно ответил он. – Но… не то, что раньше. Уж это точно. Он сидел среди друзей, чистый, с вымытыми волосами, и впервые за долгое время будущее не казалось ему прямой дорогой в могилу. Оно было пустым, страшным, но в нем был шанс. Маленький, хрупкий, как первый весенний росток, пробивающийся сквозь толщу грязи и льда. И Илья был полон решимости этот шанс не упустить.