Глава X первые шаги в новой жизни

Петербург встретил Илью утро после его великого омовения неласково, но и не враждебно – с тем равнодушным, бытовым высокомерием, каким большой светлый город встречает всех заблудших и пытающихся встать на путь. Воздух был свеж и прохладен, пах талым снегом с примесью дыма из тысяч печных труб. Золотые иглы Адмиралтейства пронзали бледную лазурь неба, а с Невы, ломая последний лед, доносился хриплый гудок парохода. Город просыпался, наполняясь привычным гулом: криками разносчиков, мерным стуком копыт по булыжнику. По гранитным набережным Невы уже сновали водоносы с бочками, разносчики с лотками, спешили на службу мелкие чиновники в поношенных вицмундирах. Город жил своей размеренной, трудовой жизнью, в которой Илье не было места. Он давно не принадлежал к высшему свету, из которого его выгнали, но теперь ему не было место и среди трущобного люда, воров и пьяниц, от чьей судьбы он отрекся. Теперь надо было искать свой, третий путь. "Все при деле, – с горечью подумал юноша. – У каждого своя колея. А я… я выпал из всякой колеи. Так, что же делать...что теперь делать..." — упрямо и задумчиво перегонял он в голове один и тот же вопрос, упрямо игнорируя урчание голодного живота. Чистота внешняя была лишь первым шагом к построению новой жизни с нуля, когда не осталось ни старых ориентиров, ни установок. Наконец, он обратил внимание на сигналы организма. Конечно хотелось есть, и, конечно, он мог по старой памяти украсть бублик или яблоко, однако теперь не хотелось воровать. Он обещал себе прекратить. Он хотел жить честной жизнью. В голове вновь всплыли слова Августа " ты сполна доказал всем вокруг и мне в первую очередь, что неспособен измениться". Если раньше эти слова вызывали глухой протест, то теперь хотелось по-настоящему доказать, не Августу, а себе, что он способен измениться, что он не потерян окончательно, и что возможно он может жить честно. Решено. Надо искать работу. Весь день юный маг обивал пороги всех возможных заведений в поисках работы. Изначально его предположения были вполне себе оптимистичными, в конце концов он был грамотным и обладал магией, а это неплохой такой плюс, однако, все его планы быстро разбились о суровую реальность. Он зашел в трактир «Капернаум» в надежде подработать посудомойкой. Хозяин, толстый мужчина в заляпанном фартуке, расхохотался: —Илья! Ты ж, сударь, у меня в прошлом месяце три тарелки разбил да в драке столик расколотил! Иди, иди отсюда, пока городового не кликнул! Юноша сжал кулаки и стиснул зубы от обиды, но тяжело вздохнув, ушел. Следующая попытка была в лавке магических артефактов. — нет, категорически нет, у нас, знаете ли, товар дорогой-с, мало ли что, стащите чего...да и мало ли каких бед можно натворить, коли артефакт попадет в руки столь...эм...неблагонадежной личности-с. Илья опустил взгляд, кивнул и вышел. Вдох. Выдох. Дальше. Он пошел в пекарню. Может, хоть месить тесто? Хозяин, дородный мещанин, лишь рассмеялся: –Да кто тебя, известного вора, в лавку пустит? Чтоб на утро все кассы пусты были? Иди-ка, иди! Илья решил попробовать использовать магию как козырь. Подошёл к кузнецу, который подковывал лошадь. –Господин кузнец! Я маг! Могу раздуть мехи сильнее любого подмастерья, могу охладить металл…и... Кузнец, здоровенный мужик с закопченным лицом, оглядел его с ног до головы. –Маг? – хрипло переспросил он. – А не ты ли, барчук, на Сенной у кузнеца Сидора угли магией разбросал, да еще и лошадь его испугал? Такой маг мне не нужен. Ступай, пока клещами по башке не получил. Мехи я и сам раздуть могу. Илья молча развернулся и ушел. Каждая такая неудача была ударом. Старое «я» шептало: «Видишь? Они все равно тебя не примут. Плюнь на все, напейся, будь как все и не терзайся». Но он стискивал зубы и шел дальше. Решил идти проситься в помощники к извозчику. — Ага, еще какой-нибудь скандал учинишь, да и седока какого обворуешь! Слышал я про тебя, Волконский! Илья злился. Горячо, яростно. Он хотел кричать, что он изменился! Но злость быстро гасилась холодным осознанием: а кто поверит? Он годами был тем, кем был. Один день чистоты не стирает четыре месяца позора и годы дурной славы. Он сам вымостил эту дорогу презрения. Теперь ему по ней идти. Он вспоминал, как с гиканьем опрокидывал лотки, как крал, как орал похабщину, мешая людям работать. В сознании всплыли слова Августа: "мир — зеркало. Плюнешь в него — получишь плевок в ответ." Он плевал. Долго, громко, с вызовом. И вот, теперь пришла очередь мира отвечать ему той же монетой. Отчаяние начало подступать вновь. Желудок сводило от голода. Он вышел на набережную Мойки и сел на парапет, глядя на мутную весеннюю воду. Мимо него проходили гимназисты в синих мундирчиках, с ранцами за спиной, оживленно о чем-то споря. Он смотрел на них с горькой завистью. У них была дорога. Учеба, будущее. А он все растерял. К полудню, усталый и голодный, с полным осознанием собственной отверженности, он добрел до Гостиного двора. Здесь, у одного из задних входов, теснилась биржа чернорабочих. Крепкие, загорелые мужики в рваных зипунах, армяках, с обмотками на ногах, курили махорку, сплевывали сквозь зубы и зорко смотрели на подъезжавших подрядчиков. Воздух был густ от запаха пота, дегтя и дешевого табака. Илья, выделяясь своей бледностью и худобой, робко пристроился с краю. На него смотрели с нескрываемым любопытством и насмешкой. –Эй, барчук! Заблудился? – крикнул кто-то. – Благородных девиц тут не ищут! –Ишь, белоручка! Но вот подъехала телега. Вылез бородатый подрядчик в засаленной поддевке. –На разгрузку барж с лесом! На Гутуевский остров! Шесть человек! По полтине в день! Кто крепок? Мужики ринулись вперед, выкрикивая свои имена. Подрядчик тыкал пальцем в самых здоровенных. Илья, движимый решимостью и не имея других вариантов работы, шагнул. — Я тоже... могу. Возьмите. — выпалил он на одном дыхании. Он знал, что не потянет, но нужда гнала его на такие безрассудные решения. Подрядчик оглядел его с ног до головы. –Ты? Да ты, племяш, одну плаху не поднимешь. Прочь с дороги. –Я... сильный. И магию немного знаю, – солгал юноша, чувствуя, как горит лицо. –Магию? – подрядчик фыркнул. – Нам не колдовать, а лес таскать. Не выдержишь. Вали. Отчаяние придало Илье дерзости. –Возьмите на полдня! За копейки! Не справлюсь прогоните! – крикнул он. Подрядчик, уже отобрав пятерых, смерил его взглядом еще раз. Пожал плечами. –Ладно. На пробу. Тридцать копеек за день. Спину не надорви, барин. Садись в хвост. Работа на лесной пристани оказалась адом. Гутуевский остров продувался всеми ветрами с Финского залива. Баржи, доверху груженные сырыми, тяжеленными брёвнами, нужно было разгружать вручную, по шатким сходням. Работали артелью, с криками «Раз-два, взяли!». Илья, вставив плечо под конец бревна на свою первую плаху, едва не рухнул под ее неожиданной, страшной тяжестью. Мускулы, никогда не знавшие настоящего труда, а лишь пьяную дрожь и магическое напряжение, закричали от боли. Ладони, не привыкшие держать ничего кроме бутылки водки и, может быть, книги, мгновенно стерлись в кровавые мозоли. Пот заливал глаза, смешиваясь с древесной пылью. Спину ломило так, будто ее переломили пополам. Илья стиснул зубы и держался. Не мог же он сдаться при всех? Он, Илья Волконский? Пусть теперь не граф, но гордость смутная и почти забытая, все же еще оставалась. Он кряхтел, спотыкался, падал, поднимался, слушая насмешки и порой подбадривающие крики мужиков. Каждый поднятый и перенесенный на склад брус был для него личной победой над собой. К концу дня юный маг едва волочил ноги. Руки были стерты в кровь и покрыты занозами. Каждая кость гудела от боли. Подрядчик, подсчитав работу, швырнул ему в руку тридцать копеек. Они лежали на окровавленной ладони, жалкие, ничтожные. За эту сумму он раньше даже не наклонился бы, а теперь... Теперь это была плата за адский труд, за больную спину и за стертые в мясо руки. Он смотрел на эти жалкие кружочки и думал о тех сотнях рублей, которые он проигрывал в игорных домах за один вечер, не моргнув глазом. Отцовские деньги. Деньги, которые, как он теперь понимал, добывались не магией и не щелчком пальцев, а трудом, умом, ответственностью. Стыд, подступивший к горлу сжигал его изнутри жарче любого пожара. На обратном пути, шатаясь от усталости, он проходил мимо трактира. Разочарование и боль душили его, бессилие и безысходность, перспектива пахать за гроши много лет и возможно так и не получить хорошей жизни, горечь от того, что раньше у него была роскошь и комфорт, а он сам, собственными руками лишил себя этого, все это разрывало его на части. Илья зашел. Заказал штоф водки на все деньги. Да, заработанные с трудом, адским и мучительным, но все же, что от них толку, ведь за один раз нельзя наладить свою жизнь. А вот заглушить внутренний крик можно. Быстро. Безболезненно. И дёшево. Весь вечер он провел в забытьи. Не веселом, шумном и хаотичном, а в печальном и тягучем. Алкогольная дымка вновь затянула его разум, вытягивагивая все неприглядные мысли, заглушая их, чтобы кололи не так сильно. На следующее утро он проснулся с трудом. Ощущение было такое, словно по нему проехались каретой. Он был разбит вдребезги, однако, необходимость работать это не отменяло. В этот день он работал хуже, еле мог поднять груз и чуть ли не засыпал на ходу, а то, что он потратил все деньги на водку позже аукнулось ему и очень неприятно. Ему просто было не на что есть. Горькое сожаление наполнило его и он был вынужден стиснуть зубы, проклиная себя за вчерашний день и изо всех сил стараясь не обращать внимания на пустоту в желудке. В этот день Илье заплатили меньше и это было обидно. Очень обидно. Но справедливо. Уходя с работы и прогуливаясь по городу, так как определенного места жительства он пока не имел, Илья проходил мимо темного подвальчика, где слышался привычный звон монет и хриплые выкрики – игорный притон. Раньше его бы туда неудержимо потянуло. Сейчас же он лишь сжал свой жалкий заработок в кармане и ускорил шаг, чувствуя к тому месту и к себе прежнему острейшее отвращение. Играть ему больше не хотелось. Никогда. Никогда он больше не захочет променять стабильность на сиюминутное "хочу". Гуляя, Илья размышлял о том, где ему теперь жить. Сараи и свинарники, где он ютился в период бродяжничества, теперь даже не рассматривались им как вариант ночлега. Это был бы огромный шаг назад. Илья отправился искать комнату. Петербург середины века был городом резких контрастов. Роскошные особняки соседствовали с убогими доходными домами, где в каморках, похожих на гробницы, ютилась беднота. С жильем было туго: сдавали только под поручительство или за плату вперед. Ни того, ни другого у юного мага не было. В конце концов, в одном из мрачных переулков за Спасской слободой, пожилая вдова, присмотревшись к опрятному и бедному виду Ильи и усталому лицу, согласилась сдать небольшую комнатку. –У меня, молодой человек, строго, – сказала она, сурово глядя на него маленькими, как бусины, глазами. – Шуму не чинить, пьяным не валяться, девок не водить. Плата – семь рублей в месяц. Вперед два отдашь. Опоздаешь с платой – на мороз. Понял? Илья кивнул. Тесная комната находилась на чердаке, сыром, пропахшем кислой капустой и керосином. Там стояла узкая кровать с сенником, стол и табурет. Выглядело все это так, словно вот-вот развалится, и сама комната больше напоминала гроб, однако Илья был рад. Это был его угол. Его крепость. Он отдал вдове два своих первых, невероятно тяжелых рубля, скопленных за несколько дней каторжного труда и получил ключ. Войдя в новое жилище юноша тут же без сил повалился на кровать, тяжело дыша после работы. Он закрыл глаза и думал. Думал о теплой, чистой постели в особняке на Английской набережной. О белоснежном белье, о слугах. Он тосковал по роскоши, тосковал по родному дому. И понимал, что потерял на это право. Чувство обиды не на весь мир, а на себя самого захлестнуло его новой, горькой волной, однако, что может принести эта обида? Уже не возвратить время вспять, не вернуться обратно. Илья смотрел на закопченный потолок. Путь был бесконечно долог и труден. Он сломал свою жизнь вдребезги, и склеить ее обратно было куда сложнее, чем разбить. Но он встал на этот путь. Добровольно. И пятна грязи на его новой, трудовой рубахе были другими, не символом разгула, а свидетельством борьбы. Борьбы за право снова называться человеком. Не Ильей Замарашкой. Не позором Волконских. А просто человеком, который зарабатывает свой хлеб и спит, пусть на жесткой кровати, но со спокойной совестью. Пока что это было все, на что он мог надеяться. Но и этого было достаточно, чтобы заснуть без бутылки в руке и с тихой, неслышной молитвой в сердце, не о прощении еще, а просто о силе выдержать завтрашний день. Постепенно жизнь Ильи Волконского обрела суровый, непривычный, но железный ритм. На рассвете умывание холодной водой и скудный завтрак. Денем каторжный труд, где мускулы горели огнем, а спина гнулась под непосильной тяжестью. А вечер… Вечер принадлежал ему. Не попойке, не хаосу, а тихой, упорной работе другого рода. Работе над собой. Вернувшись в свою каморку, отмывшись от пота и пыли, Илья зажигал кое-как раздобытую сальную свечу и раскрывал книги, взятые в библиотеке: «Основания элементарной магии», «О гармонии внутренних потоков», простой сборник лечебных заклинаний. Он начинал с самого начала. С того, что когда-то пропустил, забыл, прогулял, считая ниже своего достоинства. Магия давалась тяжело. Невероятно тяжело. Раньше сила била из Ильи ключом, грубым, необузданным, но мощным. Теперь же она была тонкой, капризной струйкой. Попытка зажечь огонек на кончике пальца заканчивалась бледной искрой, гаснущей через секунду, оставляя комнату в полутьме. Простое заклинание левитации требовало минутной концентрации, от которой выступал пот и начинала кружиться голова. Илья чувствовал, как будто внутри него высохшее русло реки, и лишь по капле сочится живительная влага. Юноша злился. Бросал книгу. Вскакивал и шагал взад и вперёд по крошечной комнате, гневно маша руками и бормоча проклятия. Старые инстинкты шептали: «Да брось! Бессмысленно! Забудь!». Но Илья, слыша этот голос внутри себя останавливался, сжимал кулаки глубоко вдыхал и возвращался. Вспоминал слова Августа, что магия подобна реке. Засоришь русло мусором — и поток ослабеет. Тогда Илья не верил в эти слова, не понимал их, но теперь мог осмыслить и осознать, что учитель, как всегда оказался прав, сказав, что грязь Ильи это ил, что засоряет течение магии. Образ жизни, убивающий здоровье и сгубил дар почти полностью, но юноша был полон решимости возродить в себе эту силу и теперь направить ее в правильное русло. И он начинал снова. Медленно, терпеливо, как разучивает буквы ребенок. Он учился чувствовать потоки энергии не как дикий ураган, а как тонкие нити, требующие бережного обращения. Он открыл для себя то, что всегда презирал: дисциплину ума. Оказалось, магия это не только сила воли и сильное желание сотворить чудо, но и математика, и терпение, и воля и чистота помыслов. Последнее давалось труднее всего. Но хуже физической слабости была слабость духа. Старые привычки, как подлые черви, шевелились в подсознании. Увидев на улице спешащего нарядного франта, первым порывом было — плюнуть ему под ноги или незаметно дернуть магией за плащ. Услышав смех веселой компании, хотелось наорать на них похабщину. Получив жалкие гроши за день, искушение пропить их до последней копейки в ближайшем кабаке было почти физическим. Тогда Илья вспоминал слова Августа, сказанные ему смертного одра:"Ты выбрал путь жалкого грязного ничтожества, что недостойно называться человеком". Эти слова жгли сильнее любого стыда. Юноше не хотелось возвращаться на ту же дорожку. Он хотел доказать. Не Августу, тому уже было все равно. Себе. Что он не мусор, не отброс. Что в нем еще что-то есть. Что-то человеческое. Первый раз доброе, бескорыстное дело у Ильи вышло случайно. Он увидел, как на скользких после дождя мостках у склада поскользнулась старуха-нищенка, несшая узел с тряпьем. Раньше он бы расхохотался. Теперь же, почти инстинктивно, он шепотом пробормотал неловкое заклинание уплотнения воздуха. Магия дрогнула, сработала на треть, но старуха, пошатнувшись, нашла опору и не упала. Она даже не поняла, что произошло, пробормотала «спаси Христос» прохожему и поплелась дальше. А Илья стоял, чувствуя странное тепло в груди, не от магии, а от чего-то иного. Это было не триумфальное ощущение власти, а тихое, смутное удовлетворение. Потом было осознаннее. Мальчишка-разносчик, за которым гнался дворник, споткнулся и рассыпал груду газет. Илья, проходя мимо, жестом собрал их в аккуратную стопку, пока дворник не догнал. Заклинание вышло корявым, газеты скомкались, но мальчишка успел схватить их и убежать. Он бросил Илье на ходу ошеломленный взгляд. Помощь давалась тяжело. Не физически, хотя и это тоже, а морально. Каждый раз внутри поднимался ехидный внутренний голос: «А тебе-то что? Героем захотел стать?!» Но Илья учился его заглушать. Он вспоминал не только слова Августа, но и глаза той девушки у колодца, говорившей о Боге и лукавом. Вспоминал банщика, отдавшего рубаху. Он начинал видеть в людях вокруг таких же личностей как и он сам. Он учился быть человеком. Медленно, мучительно, срываясь и поднимаясь. Он стал завсегдатаем той самой бани. Каждую субботу, откладывая нужные копейки, он приходил помыться. Банщик, сначала встречал его настороженно, ожидая срыва. Но неделя шла за неделей, а Илья являлся опрятно одетый, всегда с деньгами, тихий и благодарный. — Ну-с, философ наш? – как-то спросил банщик, подавая ему чистое полотенце. – Не тянет в лужи? — Нет, – коротко ответил Илья, избегая взгляда. – Не тянет. —То-то же, – хмыкнул мужчина, но в голосе его послышалась не насмешка, а одобрение. — Чистым быть — спокойнее на душе. И народ к тебе иначе относится. Юноша кивнул в ответ. Это была правда. Ильи, чистого, пусть и бедно одетого, перестали шарахаться. Люди вокруг не морщили лица при его появлении, не отворачивались, не отсаживались подальше, а даже заговаривали с ним. В лавке ему уже не бросали товар с брезгливой гримасой, а подавали, как всем. Теперь его пускали во многие заведения, откуда раньше гнали, едва завидев его грязную, лохматую фигуру. Это было ново и… приятно. Оказалось, что чистота и опрятность открывают многие двери, давая новую свободу. Это была не свобода падения, а свобода выбора, даже в том, куда пойти и с кем общаться. И юноша начинал смутно понимать, что вторая куда дороже и весомее первой. Постепенно Илья научился ценить вещи. Ту самую холщовую рубаху от банщика он сам стирал в тазу с холодной водой и серым мылом каждую неделю, морщась, ворча и ругаясь, но продолжая. сушил аккуратно, а потом утюжил нагретым на печке чугунным утюгом, взятым напрокат у вдовы. Когда на локте образовалась дыра, он, краснея от досады и легкого негодования, купил у старьевщика иглу, нитки и, ковыряясь до ночи в полутьме, заштопал ее. Получилось криво, уродливо, но это была его работа, которая принесла смутную гордость. Не ту, что бывала от громкой наглой выходки, а новую, вызванную тем, что он смог что-то сделать сам. Раньше он, не задумываясь, порвал бы такую рубаху и выбросил, зная, что слуги принесут новую, шелковую, как делал со всем своим дорогим роскошным гадреробом, превращая его в лохмотья за неделю. Теперь эта грубая ткань стала ему дорога. Она была символом его нового, трудного, но своего пути и оказанной помощи. Жизнь без слуг открывалась бывшему графу с неожиданной стороны. Надо было самому думать о еде, о топливе для печки в углу, о том, чтобы вовремя заплатить за комнату. Вечерами, возвращаясь с работы, когда каждая кость ныла, а мозг отключался от усталости, юноша сидел на своей кровати и учился считать. Считал, сколько нужно отложить на еду, сколько на жилье, сколько на отдачу долгов, которые продолжали висеть над ним и порой напоминали о себе в виде переодических избиений, а сколько отложить про запас. О запасе юный маг раньше не думал вовсе. Жизнь была сиюминутной, как вспышка пороха. Теперь же будущее, пусть и пугающее, требовало планирования. А в стенах Магического Общества его имя постепенно стиралось из памяти. Он исчез. Не стало больше слухов о новых диких выходках. Для членов Общества вывод был очевиден. –Слышали? Илья Волконский-то, кажись, скончался-с, – сказал как-то за чаем один из членов Высшего Магического Совета, брезгливым сожалением. –Не мудрено, – усмехнулся другой маг. – В трущобах, да с его-то образом жизни… Холера нынче, говорят, ходит. Или тиф. –Жалко отца, – лицемерно вздохнул третий. – Александр Петрович, хоть и отрекся, а все же кровь… –Кровь испорченная, – отрезал мужчина. – Сам виноват. Сгнил, как и должен был. Закон природы, не более. Август сидел с ними, медленно попивая чай в перерыве между написанием отчетов о последнем экзорцизме и изгнании порчи. Лицо его оставалось бесстрастным и слегка отстранённым. Вернувшись в свой кабинет, Август отложил перо. Он подошел к окну, глядя на весенний город. В его голубых глазах не было горя. Была холодная, глубокая горечь разочарования. Если Илья умер, значит, он не услышал. Значит акт милосердия, когда он вылечил его, все слова, все прошло мимо. Значит, юноша и впрямь был безнадежен. Окончательно и бесповоротно. Август чувствовал не столько утрату ученика, сколько крах последней, самой слабой надежды. Он мысленно поставил жирную, черную точку в деле Ильи Волконского и с усилием вернулся к работе, стараясь вычеркнуть из памяти даже тень этого юноши, в которого когда-то искренне верил. Он не знал, что в это самое время на на сыром и холодном чердаке, при тусклом свете сальной свечи, этот самый юноша стиснув зубы от умственного напряжения, пытался заставить магическую сферу, собранную из пылинок в воздухе, не рассыпаться, а повернуться на оси. И что, когда сфера наконец дрогнула и совершила неуверенный оборот, на усталом, веснушчатом лице мага, так похожего на портрет его покойной матери, мелькнула не ухмылка победителя, а тихая, с трудом добытая улыбка удовлетворения от маленькой, но честной победы над самим собой.