Глава XII Новый Хранитель

Восстановление графа Ильи Александровича Волконского в правах члена Магического Общества не было триумфальным возвращением. Оно было каторгой. Август Павлович, согласившись на «последний шанс» под нажимом Магистра, не собирался делать жизнь своего бывшего ученика легкой. Первое поручение, которое он дал, было на грани издевательства: Илья должен был вручную, без магии, разобрать и заново собрать сложнейший магический механизм, предназначенный для очистки воды в городских фонтанах. Механизм этот был старым, капризным, и обычные маги предпочитали иметь с ним дело в перчатках и с помощниками. Илье же выдали ржавую отвертку, тряпку и оставили одного в сыром подвале. — К утру, — бросил Август, уже взявшись за дверную ручку. — И постарайтесь, сударь, чтобы лишних деталей не осталось. Не то чтобы я ждал от вас ювелирной точности, но уж с таким-то пустяком, надеюсь, вы сладите. К утру-с. Илья провозился до полуночи. Пальцы его, привыкшие к замысловатым магическим жестам, оказались на удивление ловкими. Он вспомнил, как в детстве разбирал отцовские карманные часы, за что получал от матери легкие шлепки по рукам. Он слегка улыбнулся, продолжая работу, которая все никак не хотела идти как следует: то одна деталь отвалится, то вторая. В конце концов, после очередной неудачи, Волконский резко встал и со всей дури бросил инструмент в стену, выругавшись такими словами, которые заставили бы покраснеть даже извозчика с Сенной. Затем он сжал кулаки. Долго, немигающе смотрел на катящийся по полу инструмент. Вдох. Выдох. Губы разгладились. Дыхание выровнялось. Он подобрал инструмент и снова сел за работу. К трем часам ночи механизм был не просто собран — он работал тише и чище, чем прежде. Илья нашел способ устранить старую протечку, которую маги Общества десять лет заклеивали временными чарами. Август, явившись утром, долго водил пальцем по отполированным деталям, проверяя каждый шов. Лицо его было непроницаемо, лишь бровь изредка поднималась вверх, словно он находил всё новые и новые поводы для укоризны, но так их и не обнаружив, произнес наконец: — Сносно-с. Для вас, разумеется, сие достижение, надо полагать, сродни взятию Бастилии. Однако ж, по крайней мере, не взорвалось. А я, признаться, уже опасался, что мне придется объяснять Главному Магистру, каким образом вы умудрились пустить под небеса половину набережной. — Он выпрямился и поправил очки. — Завтра в восемь утра извольте быть у меня. Возьмёмся за заклинания стабилизации. Надеюсь, вы не разучились их читать? — Не разучился, — ответил Илья, пряча улыбку. Он заметил, что Август не удержался и провел пальцем по тому месту, где была устранена протечка, и даже, кажется, хмыкнул. На мгновение он задержал руку на том месте, но тут же жестко одёрнул ее, словно обжёгшись, и добавил, уже отходя: — Будем считать, что вам просто повезло. В следующий раз везение может и не явиться в столь подходящий момент. Дни потекли чередой испытаний. Неделя. Другая. Илья разбирал пыльные фолианты в библиотеке. Накладывал простейшие чары на предметы, выполняя поручения. Через неделю, чтобы достать застрявший в трубе магический артефакт, он придумал конструкцию из веревок, блоков и собственного веса, едва не сорвавшись с высоты третьего этажа, но задачу выполнил. Август, наблюдавший за этим из окна, помрачнел. Наклонился ближе к стеклу, но заставил себя выпрямиться. Потом, когда Илья, целый и невредимый, вылез из трубы с артефактом в зубах, растрепанный, с победным видом и ухмылкой, он не смог сдержать короткого, полузадушенного смешка. — Идиот! — сказал он себе под нос, отворачиваясь от окна. — Безрассудный, нахальный идиот. И что за напасть... — Он провел ладонью по лицу, словно стирая с него всякое выражение. Спустя еще четыре дня Илья опоздал на полчаса. Пришел запыхавшийся, со ссадиной на щеке, но с горящими глазами. — Позвольте полюбопытствовать, — Август поднял взгляд от бумаг и с преувеличенным вниманием оглядел его с ног до головы, — что за чрезвычайное происшествие помешало вам явиться вовремя? Или, быть может, вы решили, что рабочий день начинается тогда, когда графу Волконскому заблагорассудится? Я, знаете ли, уже начал готовить речь об отчислении, дабы не терять времени даром. — Извините, ваше сиятельство, — Илья перевел дух, — осмелился проявить милосердие без разрешения. Август вопросительно приподнял бровь, откладывая перо. — У церкви Спаса на Сенной старушка упала, перила сломались. Я помог. — Перила? — переспросил Август — И вы, стало быть, починили? Магией, надеюсь? Или для сего потребовалось ваше личное присутствие в полном объеме? — Нет, — Илья усмехнулся, — руками. У меня их, слава богу, две. Или вы хотите сказать, что старушка должна была дожидаться, пока я на ваше занятие явлюсь? — Боже упаси, — Август откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди, глядя на Илью с той самой полунасмешливой улыбкой, которая некогда была его постоянной спутницей. — Я, знаете ли, совсем не против милосердия. Милосердие — превосходная вещь. Особенно когда оно не встает поперек моего расписания. Впредь извольте ставить меня в известность о ваших благотворительных наклонностях, дабы я мог соответствующим образом скорректировать ваши обязанности. Или, быть может, вы полагаете, что мне самому доставляет удовольствие сидеть здесь и ждать, пока вы наиграетесь в спасателя? Илья открыл было рот, но Август жестом остановил его. — Впрочем, раз уж вы изволили явиться, — он указал на стопку книг в углу, — извольте разобрать каталог заклинаний по школам. До вечера. И постарайтесь не отлучаться для спасения окрестных голубей. Благодарствуйте-с. В этот вечер, оставшись один в своем кабинете, Август долго сидел, глядя на огонь камина, и думал, перекидывая трость из одной руки в другую. «Ты хочешь в это верить», — сказал он себе. Он снял очки, протёр стекла. Надел обратно. «Помнишь, как он тогда…» Трость в его руке дрогнула. Он резко сжал ее. «Но тогда он не умел… так. Не умел чинить механизмы до утра. Не умел лезть в трубу, рискуя шеей, ради какой-то железяки». Он сел в кресло, закрыл глаза. «Он умеет притворяться». В голосе уже не было уверенности. Август усмехнулся собственной слабости, взял со стола перо и, подумав, отложил его обратно. Работа не шла. Он сидел, глядя на пламя, и трость в его руке то останавливалась, то снова принималась медленно вращаться. Спать он лег далеко за полночь, так и не коснувшись бумаг. На следующий день Август сидел за столом, перебирая бумаги, но взгляд его то и дело возвращался к окну, за которым нависал серый петербургский рассвет. Перед ним лежал рапорт магов Среднего круга о заурядной нечисти в подвалах — дело, которое он мог бы поручить любому практиканту, но сегодня он выбрал исполнителя с умыслом. — Илья Александрович, — позвал он, не повышая голоса, и, когда тот вошёл, указал на сложенный лист, — извольте-ка прогуляться в подвалы. Там завелась мелкая пакость. Задание сугубо рутинное, но, полагаю, для вас оно станет проверкой вашего… обновлённого терпения. Илья взял бумагу, пробежал глазами, кивнул. — Будет исполнено, господин Хранитель. Август проводил его взглядом и, как только дверь закрылась, отложил перо. Он не стал приниматься за другие дела. Вместо этого встал, подошёл к окну, потом вернулся к столу, взял какой-то отчёт и положил обратно. Часы на камине отбивали минуты. Он поймал себя на том, что уже в третий раз перечитывает одну и ту же строчку в собственном рапорте об экзорцизме, и с досадой отбросил лист. «Не справится. Не должен справится. Поддастся искушениям беса.— подумал он, и тотчас одёрнул себя: — А если и справится? То всего лишь докажет, что умеет… Что умеет? Играть роль?» Он сел в кресло, взял трость, принялся медленно вращать её между пальцев. Прошёл час. Другой. Август слышал, как внизу хлопнула дверь, как кто-то торопливо поднялся по лестнице. Он замер, прислушиваясь. Дверь в кабинет распахнулась без стука. — Август Павлович! — Илья влетел внутрь, тяжело дыша, с всклокоченными волосами, которые он пытался пригладить на ходу, отчего они торчали ещё отчаяннее. На щеке алела свежая царапина, рукав рубашки был надорван, но глаза горели тем самым живым, лихорадочным блеском, который Август так хорошо помнил. — О, виноват-с, ваше сиятельство… господин Хранитель, — поправился он, переводя дух, и в голосе его прорвалось нетерпение, почти дерзость: — Бес изгнан, как вы и изволили поручить. Я, сверх того, наложил заклинание стабилизации на три ближайших помещения, чтобы впредь подобная мерзость не… — Без стука, Илья Александрович, — перебил Август ледяным тоном, но бровь его дрогнула, когда он заметил, как дрожат руки Волконского. — Я, знаете ли, ценю свою приватность. И, если уж на то пошло, ценю также своевременные доклады, а не вторжения, достойные разве что разбойничьего притона. Илья стиснул зубы, и Август увидел, как желваки заходили на его скулах. Секунду казалось, что он сейчас взорвётся, выпалит что-то резкое, но тот лишь глубоко вдохнул и произнёс, уже спокойнее: — Прошу простить, ваше превосходительство. Спешил доложить о выполнении. — Выполнении? — Август приподнял бровь, медленно поднялся из-за стола и, взяв трость, направился к выходу. — Позвольте-ка убедиться лично. Ибо вы, сударь, в былые времена имели обыкновение выдавать желаемое за действительное. Он прошёл мимо Ильи, чувствуя на себе его взгляд, и спустился в подвал. Илья шёл следом, не отставая, но не обгоняя. Подвал встретил их запахом сырости и едва уловимым холодком только что рассеянной скверны. Август провёл рукой, шепнул диагностическое заклинание — нити света легли на стены, и он увидел: чисто. Более того, в трёх соседних помещениях действительно стояла свежая, аккуратная вязь защитного заклинания, наложенного не по шаблону, но с изрядной сноровкой и даже изобретательностью. Август медленно опустил руку. — Что ж, — произнёс он, не оборачиваясь, и в голосе его прозвучала горечь, которую он тщетно пытался скрыть за обычной сухостью, — надо полагать, даже слепой курице случается отыскать зерно. Вы справились, Илья Александрович. Поздравляю-с. Не ждите, впрочем, что сие единичное достижение изменит моё мнение о вашей склонности к постоянству. Он обернулся и встретил взгляд Ильи — тот смотрел прямо, без привычной наглости, но с каким-то странным, почти понимающим спокойствием. Это бесило Августа больше, чем если бы Волконский начал спорить. — Мне не нужно менять ваше мнение, — тихо сказал Илья. — Мне нужно выполнять поручения. Я их выполнил. — Выполнили, — повторил Август, словно пробуя слово на вкус, и усмехнулся одними уголками губ. — Что ж, тогда ступайте. Завтра в восемь. И впредь извольте стучаться. Даже если вам покажется, что вы спасаете мир от очередного беса, который, смею заметить, был не опаснее таракана. Он первым вышел из подвала, и лишь когда дверь кабинета закрылась за ним, позволил себе выдохнуть. Трость в его руке дрожала. Он сел в кресло, положил её на колени и долго смотрел в одну точку, чувствуя, как внутри, вопреки всем резонам, поднимается тяжёлая, обжигающая пустота. «Я хотел, чтобы он провалился, — сказал он себе, и мысль эта была горька, как полынь. — Я хотел, чтобы он провалился, и я мог бы… что? Вышвырнуть его? Убедиться, что не ошибся десять лет назад?» Он закрыл глаза, но даже сквозь веки чувствовал этот проклятый ровный свет диагностических нитей, чистоту подвала, аккуратную вязь заклинания. Работа, которую не сделал бы прежний Илья. Работа, которую он сам не смог бы выполнить лучше. «Ты хочешь в это верить, — прошептал он в тишине. — Ты хочешь. Но ты не имеешь права». Ближе к вечеру Август вышел из кабинета, намереваясь найти Хранителя Истины, чтобы обсудить странный случай порчи на Васильевском острове. Но ноги сами привели его в коридор, где располагалась малая библиотека, где, как он знал, младшие маги имели обыкновение собираться после службы. Он замер за поворотом, невидимый, и услышал голоса. — Ну же, Волконский! — восклицал кто-то из магов Низшего круга, голос его был пьян от радости и, возможно, от коньяка, который уже успели откупорить. — Что вы такой серьёзный? Словно на похоронах. Давайте уж отпразднуем ваше возвращение! У нас и коньяк, и шампанское, и даже портвейн, какой вы, сказывают, в старые времена жаловали! Август замер. Он не дышал, вслушиваясь в тишину, которая длилась, казалось, целую вечность. — Благодарствую, сударь, — голос Ильи прозвучал ровно, без привычной развязности. — Но я не пью. — Да что вы?! — Маг явно опешил. — Помилуйте, граф, да я сам помню, как вы… как вы тогда, на балу… — Именно, — перебил Илья, и в его голосе прорезалась та самая резкость, которую Август ждал, к которой готовился, на которую, может быть, надеялся. — Именно поэтому, сударь, я и не пью. Был, знаете ли, прескверный опыт. Не желаю повторять. — Ну, граф, один-то бокал… — Нет, — отрезал Илья. Голос его стал тише, но от того только твёрже. — Спасибо за предложение. Выпейте за моё здравие без меня. Наступила пауза. Август слышал, как кто-то кашлянул, как звякнула посуда. — Ну, как знаете, — протянул маг с лёгкой обидой. — А мы, пожалуй, выпьем. За ваше возвращение, граф. Хоть вы и не пьёте, а тост принять обязаны. — Приму, — коротко ответил Илья. Послышался звук шагов, удаляющихся к выходу. Август отступил в тень, прижавшись спиной к холодной стене. Он слышал, как мимо прошёл Илья, не заметив его, и как стихли его шаги. Потом из библиотеки донёсся смех, звон рюмок, но Август не двинулся с места. Он стоял в полумраке коридора, сжимая трость так, что побелели костяшки. «Не пьёт, — пронеслось в голове. — Отказался. Не захотел даже одного бокала. Это… Это не он». Он закрыл глаза, пытаясь унять разбушевавшееся сердце. Десять лет он жил с этой холодной уверенностью: Волконский — это притворство, наглость, ложь. Десять лет он убеждал себя, что правильно поступил, отказавшись верить. И вот теперь мальчишка, который когда-то вылил вино себе на голову на балу, тихо говорит: «я не пью». И в этом «не пью» было столько упрямства, столько жестокой, выстраданной правды, что Августу стало нечем дышать. Он медленно выпрямился, провёл ладонью по лицу, словно стирая с него все следы этой минутной слабости, и пошёл прочь, не к Хранителю Истины, а обратно в свой кабинет. Он шёл медленно, и каждый шаг давался ему с трудом. За разговором с Хранителем Истины он сидел, глядя в одну точку, и отвечал односложно, пока собеседник, наконец, не спросил: — Вы, Август Павлович, нездоровы? — Нет, — ответил он, и это была правда. — Просто устал. Устал-с. Однажды, уже поздней весной, Август не выдержал. Внутреннее напряжение достигло предела. И он решил: он проследит за Ильей в один из дней, когда тот не знает о наблюдении. Увидит, как тот ведет себя вне Общества, где нет нужды притворяться, где некому доказывать своё исправление. Когда же в городе вспыхнула магическая хворь в одном из рабочих бараков за Невской заставой. Болезнь была старая, забытая – «огненная скверна», поражавшая людей, ослабленных нищетой и антисанитарией. Она не была заразной в обычном смысле, но распространялась через магический фон, и если не остановить ее в одном месте, она могла перекинуться на соседние кварталы. Магическое Общество направило группу для лечения. В группе, среди прочих, был Илья, который уже получил право участвовать в таких выездах. И Август, который, формально не доверяя, следил за каждым шагом своего «подопечного», в этот раз решил проследить лично. Он не стал афишировать свое присутствие. В старом, неприметном плаще, с лицом, скрытым тенью маскирующего заклятия, близкого к невидимости, он следовал за Ильей от самого Общества. Сначала путь вел по захудалым улицам, потом – вниз, к Сенной. Август нахмурился. «Вот оно, – подумал он с горечью. – Сорвался. Как же я был прав, что не поверил...» Но Илья миновал знакомые притоны, не свернул ни к одному игорному дому, ни к одному кабаку. Он шел дальше, за Сенную, к тем самым баракам, где свирепствовала хворь. У входа его уже ждал Гришка, чей близкий друг был одним из страдающих в бараке. – Воду принес, – сказал Гришка, кивая на бочку. – Илюха, там внутри... плохо. Двое уже отходят. – Покажешь, – кивнул Илья, и они вошли внутрь. Август, крадучись, подошёл к щели в стене барака и заглянул. Внутри было темно, пахло сыростью, болезнью и... неожиданно – хлоркой и свежей соломой. На нарах лежали люди. Рядом с ними суетились те, кого привыкли считать «отбросами» – его собственный ученик, рыжий чумазый кузнец. Они меняли повязки, поили больных, успокаивали стонущих. Илья, склонившись над самым тяжелым, держал руки над его грудью, и от его ладоней исходил ровный, спокойный золотистый свет. Август замер. Свет был чистым. Не тем хаотичным, необузданным пламенем, что он видел десять лет назад в главном зале. Это была целительная магия высшего порядка – терпеливая, текучая, живая. Она не рвалась наружу, а входила в тело больного мягко, как вода в сухую землю. В этот момент из тени вышел еще один человек. Молодой маг, в безупречном сюртуке, с аккуратной бородкой и надменным лицом. Август узнал его – это был Петр Зубов, наследник богатого рода, звезда Академии, образец чистоты и благонравия, которому в помощники и определили Илью. – Волконский, – произнес Зубов с легкой, брезгливой усмешкой. – Нашли, где милосердие являть. Эти люди, – он кивнул на больных, – сами виноваты в своем положении. Скверна плодится в скверне. Вы же не вылечите их окончательно, даже если потратите всю свою магию. Это бессмысленно. Илья, не оборачиваясь, спокойно ответил: – Если я могу облегчить их страдания хоть на малость, это уже не бессмысленно. – Можете ли? – Зубов приблизился, и в его голосе зазвучало что-то похожее на увещевание. – Очаг скверны здесь, в этом здании. Чтобы вычистить его, нужен сложный обряд, который заберёт у мага половину сил, а то и больше. Вы рискуете своим даром, Волконский. А дару, восстановленному с таким трудом, нужна бережность. Не мне вас учить, но... эти люди всё равно будут болеть снова. Условия их жизни не изменятся от вашего подвига. Стоит ли игра свеч? Илья наконец обернулся, и в его карих глазах блеснула прежняя искра, но направленная иначе. – А вы, Петр Ильич, что предлагаете? Дать им умереть, а потом рапорт написать, что «меры приняты, но, увы»? Зубов поморщился. – Я предлагаю подойти к вопросу рационально. Наша магия – это ресурс. Ее нельзя разбазаривать на тех, кто все равно... – Кто все равно что? – перебил Илья, поднимаясь. – Кто все равно беден? Кто не может заплатить? Зубов побледнел, открыл рот, чтобы ответить, но Гришка, до того молча сидевший в углу, вдруг хмыкнул: – Слышь, барин, а ты вообще зачем сюда пришел? Помогать? Или отчет писать? Если помогать – так становись в ряд, тряпки вон, чистые. Если писать – так ступай, не мешай людям дело делать. Зубов фыркнул, закатил глаза, но отступил. Илья, не реагируя, снова склонился над больным. И тогда Август увидел то, что заставило его сердце сжаться. Илья начал обряд. Не тот, поверхностный, что делают все. Он начал «очищение очага» – сложнейшее заклинание, которое действительно могло отнять у мага часть сил. Свет от его ладоней стал ярче, горячее, и Август понял: Илья не просто лечит этих людей. Он вкладывает в них часть себя. Часть той магии, что восстанавливал десять лет. Август дёрнулся в его сторону, но быстро остановил себя. Прерывание ритуала могло и убить исполнителя. Ему оставалось лишь молча наблюдать за происходящим. Смотреть, как часть магической силы Ильи отдается больным, как у Ильи из носа начинает идти кровь сразу из двух ноздрей, но тот не обращает внимание, лишь переодически вздыхая. Как начинают трястись руки. Как после ритуала Илья борется с головокружением и слабостью. Август смотрел на него. На этого человека, который десять лет назад валялся в собственной рвоте, а теперь стоял в грязном бараке, с усталым, но светлым лицом, и в его глазах не было ни вызова, ни притворства. Была только простая, тяжелая правда. Он ощущал, как ногти на сжатых кулаках уже впиваются в ладони и как тело то и дело порывается вперед, чтобы помочь Илье, но он не рискнул раскрывать себя. Развернулся и вышел, чувствуя лёгкую дрожь. Через три дня Августа вызвал к себе Главный Магистр. — Август Павлович, — начал он без предисловий, — вопрос с преемником остается открытым. Я, конечно, человек терпеливый, но все же...— он протянул Августу папку с информацией о всех возможных кондидатах. — вот, извольте ознакомиться на досуге и огласите мне свое решение. Август кивнул и удалился. Вечером он сидел в кабинете и перебирал досье. Князь Голицин? Его магия была отточена до идеала, однако, молодой человек жаждал славы, а не помощи людям. Август нахмурился. Зубов? Его истинную натуру Хранитель видел вчера и эта натура теперь заставила его поморщится. Так он провёл 2 часа, перебирая всех молодых людей, листая папку взад и вперёд, словно ища что-то и так и не находя. Взгляд его блуждал по строчкам, не находя, за что зацепиться. Откинувшись на спинку кресла, мужчина вздохнул и закрыл глаза, потирая переносицу. Перед глазами встал вчерашний вечер и то, что он увидел в проклятом бараке. Август резко одёрнул себя, однако картину вчерашнего вечера так и не смог забыть. Месяц Август думал. Долго, мучительно, наблюдая за Ильей с удвоенным, почти болезненным вниманием. Видел, как тот, несмотря на слабость после ритуала, продолжает работать, не жалуясь. Видел, как чинит забор вдове-солдатке, как возится с ребенком, у которого режутся зубы, успокаивая малыша детской, почти забытой магией света. Видел, как Гришка, Сенька и Арина, его верные, чумазые, неидеальные друзья, приходят к нему, чтобы вместе что-то починить, куда-то сходить, кому-то помочь. И как Илья, улыбаясь, принимает эту помощь, нимало не стыдясь, что граф Волконский забивает гвозди вместе с бывшим беспризорником. Однажды, сидя в своем кабинете поздним вечером, Август взял лист бумаги и начал писать. Писал долго, перечёркивал, начинал заново. В конце концов, отложил перо и вышел на улицу. Ему нужно было пройтись. Нужно было подумать. Он шел по набережной, мимо Зимней канавки, мимо Летнего сада, где весенние деревья уже покрывались первой робкой зеленью. Мысли ворочались тяжело, как камни в мельничном жернове. Терпение. Десять лет ежедневного, незаметного, упорного труда. Десять лет, когда он мог сорваться, уйти в загул, вернуться к старому. Не сорвался. Не вернулся. Выдержал. Милосердие. Не показное, не ради похвалы. А он, Август, чем ответил на это? Холодом. Недоверием. Он требовал от Ильи доказательств, но разве десять лет жизни — не доказательство? Разве отданная часть магии ради спасения чужих людей — не доказательство? Август Павлович вздохнул, наконец-то позволив себе поверить в то, во что так долго хотел верить. Он остановился у решетки Летнего сада, глядя на черную воду канавки. В ней отражались звезды — холодные, далекие, равнодушные. Таким он был. Холодным. Равнодушным. Имеющим всегда готовый ответ, всегда правым, всегда безупречным. Но в этой безупречности не было места главному — прощению. Август глубоко вздохнул, развернулся и пошел обратно. Решение созрело. И оно было страшнее, чем любое заклинание, которое он когда-либо произносил. Ему предстояло признать свою неправоту. В тот вечер Август Павлович, сменив уже третий за день лист бумаги, наконец написал то, что собирался, и, запечатав конверт сургучом, отправил с нарочным. На следующий день Илья получил письмо с приглашением явиться в кабинет Хранителя Чистоты для «окончательного разговора». Илья пришел. За десять лет он научился не ждать чудес и не надеяться на легкое прощение, но в груди все равно колотилось сердце. Август сидел за столом, разбирая какие-то бумаги, и не поднял головы, когда Илья вошел. Несколько минут длилось молчание — тяжелое, как петербургский гранит. — Садитесь, — наконец сказал Август, не глядя на него. — Разговор будет долгий. Илья сел. Август отложил бумаги и наконец поднял глаза. В них не было прежнего льда. Была усталость. И что-то еще, чему Илья не сразу нашел название. — Я наблюдал за вами, Илья Александрович, — начал Август, и его голос звучал ровно, почти без иронии. — Долго. Пристально. Возможно, даже бестактно. И я пришел к выводу, который мне… трудно признать. Он помолчал. — Вы изменились. Не притворяетесь — именно изменились. И это… меняет дело. — Август Павлович, — начал Илья, но Август поднял руку. — Дайте договорить. Мне нелегко даются эти слова, так что не перебивайте, ради бога. — Он встал, подошёл к окну, глядя на Мойку. — Я был жесток с вами. Возможно, слишком жесток. Я сказал вам тогда, в сарае, что вы недостойны называться человеком. Я ошибался. Человек — это не сумма ошибок. Это способность эти ошибки исправлять. А вы… вы доказали эту способность. Не геройством — упаси боже, я терпеть не могу героев, а каждодневным, скучным, каторжным трудом. Он повернулся. В его глазах блеснула прежняя, знакомая усмешка, но не язвительная, а скорее… грустная. — Илья Александрович, — сказал он, — У меня к вам предложение. Не знаю, заслужили ли вы его. Не знаю, заслужил ли я его предлагать. Но… я прошу вас подумать. О том, чтобы стать моим преемником. Илья поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление, сомнение, что-то еще, может быть, давно забытая надежда. — Август Павлович… — начал он. — Не отвечайте сейчас, — перебил его Хранитель. — Подумайте. Это не награда и не одолжение. Это… ответственность. Хуже, чем любая каторга. И веселья в ней часто не больше, чем в погребении. Если согласитесь — пеняйте на себя. Если нет — я пойму. Илья молча кивнул и вышел. Церемония передачи поста Хранителя Чистоты состоялась в малом зале Общества, где стены помнили и триумфы, и падения. Было тесно от приглашенных – маги, чиновники, даже несколько журналистов, почуявших сенсацию. Но главными действующими лицами были лишь двое. Август Павлович, безупречный в парадном облачении, с серебряной лилией в волосах, стоял на возвышении. Рядом с ним – Илья, в скромном, но новом сюртуке, с аккуратно причёсанными золотистыми волосами, с бледным, сосредоточенным лицом. – Илья Александрович Волконский, – голос Августа был ровен, но в нем слышалась вибрация, которую могли уловить только самые близкие, – вы принимаете на себя обязанности Хранителя Чистоты. Сия должность требует не только силы и знания, но и чистоты не внешней, а внутренней. Вы будете изгонять бесов, снимать проклятия, бороться со скверной, где бы она ни таилась. Вы будете защищать тех, кто не может защитить себя сам. Вы готовы? Илья поднял глаза. В них не было прежней наглости, не было и показного смирения. Была спокойная, твердая решимость. – Готов, Август Павлович. – Тогда произнесите клятву. Илья опустился на одно колено, как того требовал ритуал, и положил правую руку на раскрытую книгу древних законов. Голос его звучал тихо, но в тишине зала его было слышно каждому. – Я, Илья Александрович Волконский, вступая в должность Хранителя Чистоты, клянусь перед лицом магии, перед лицом Общества и перед лицом Божиим: не оставлять без помощи тех, кто страдает от скверны, будь то бес или проклятие, будь то бедный или богатый, знатный или убогий. Клянусь не щадить сил своих, а если понадобится – и жизни, дабы защитить невинных. Клянусь быть милосердным к падшим, ибо сам знаю цену падения. Да поможет мне магия, а если магия отступит – да поможет мне вера. Клянусь. В зале было тихо. Август смотрел на склонённую голову Ильи, на его золотистые волосы, и в его горле стоял ком, который он с трудом проглатывал. Главный Магистр, подойдя к Илье, возложил на него тяжелую серебряную цепь с ключом — древним символом власти над нечистью. – Это знак Хранителя, – сказал он, – Он старше Общества, старше многих родов. – Он помолчал, – Теперь он ваш. Носите с честью. Илья поднял голову, и Август, наклонившись, застегнул цепочку у него на шее. Их глаза встретились. Август увидел в них благодарность, и смирение, и ту самую искру – не погасшую, не растоптанную, а очищенную и закалённую. Он чуть заметно кивнул, и уголок его губ дрогнул в том, что можно было бы назвать улыбкой, если бы Хранитель Чистоты вообще позволял себе улыбаться на публике. – Встаньте, Хранитель Чистоты, – сказал он. – И да поможет вам Бог. Зал взорвался аплодисментами. Кто-то кричал «браво», кто-то перешептывался, кто-то тихо ворчал, но Август не слышал их. Он смотрел на Илью – бывшего грязнулю, бывшего позор Общества, бывшего мертвеца, который, пройдя через все круги ада, вернулся не сломленным, а очищенным. И чувствовал, как с его собственных плеч спадает груз, который он носил десять лет. Когда церемония окончилась и гости разошлись, Август Павлович подошёл к Илье. В руках у него была маленькая шкатулка из тёмного дерева, которую он протянул новому Хранителю. — Это не по уставу, — сказал он, и в его голосе, несмотря на привычную иронию, слышалась какая-то странная, почти непривычная мягкость. — Просто… это вам. Илья открыл шкатулку. На чёрном бархате лежала брошь — золотой лотос, тонкой работы, с едва заметной голубоватой эмалью на лепестках. Цветок, распускающийся из тины, из мутной воды, но остающийся чистым. — Символично, — выдохнул Илья, разглядывая работу. — Символично, — согласился Август. —теперь это ваше . Для памяти, — он помолчал и добавил, чуть усмехнувшись: — Если, не дай бог, вас снова потянет в грязь — смотрите на этот цветок и вспоминайте, сколько сил ушло на то, чтобы из не вылезти. Илья приколол брошь к сюртуку, рядом с ключом Хранителя. Серебро мягко блеснуло. — Я не забуду, — тихо сказал он. Август хотел сказать что-то язвительное, как всегда, но вдруг понял, что не может. Горло сжалось, и он, сделав над собой усилие, лишь кивнул и отвернулся, делая вид, что поправляет несуществующую складку на рукаве. Вечером Илья вышел на набережную, ещё не до конца осознав произошедшее. Петербург был тих, только Нева мерно катила свои воды, и в их темной глади отражались первые звезды. Он стоял, перебирая пальцами кулон, и не мог поверить, что это – реальность. – Илья. Он обернулся. Из тени колоннады вышел Александр Петрович Волконский. Граф постарел. Его темные кудри посеребрила седина, лицо избороздили глубокие морщины, но карие глаза, такие же, как у сына, смотрели ясно и внимательно. Он был в штатском, без регалий, и выглядел не как вельможа, а как простой человек, пришедший на важное для него дело. – Батюшка, – Илья шагнул к нему, но остановился, не зная, как себя вести. Александр Петрович молчал. Он смотрел на сына – на чистый сюртук, на символ Хранителя, на лицо, такое похожее на лицо Аннушки, и в его глазах стояло что-то, что не требовало слов. – Я… я не заслужил, – тихо сказал Илья. – Вашего молчаливого… всего. Я тогда… – Не надо, – прервал его граф. Голос его был глух, но тверд. – Я не за тем пришел. Он шагнул ближе, и Илья почувствовал знакомый запах – табак, книги, что-то родное, от чего сжималось сердце. Александр Петрович протянул руку и, помедлив, коснулся ключа на груди сына, поправил его, хотя тот и так висел ровно. – Я хотел как лучше...– наконец с трудом вымолвил он. – Я знаю, – сказал Илья. – Я все знаю. Они стояли друг напротив друга – отец и сын, разделенные пропастью, которую сами же и вырыли, и теперь, наконец, готовые ее перешагнуть. Александр Петрович не просил прощения. Илья не обещал, что все будет хорошо. Они просто смотрели друг на друга, и в этом взгляде было все: вина и прощение, любовь и утрата, надежда и тихая, спокойная уверенность, что самое страшное осталось позади. Граф протянул руку. Илья пожал ее. Рука отца была сухой и горячей, и он вдруг понял, что десять лет – это не срок. Что они оба все это время ждали этого момента, просто боялись признаться себе. – Ты похож на нее, – тихо сказал Александр Петрович, разжимая пальцы. – Очень. Илья не ответил. Он смотрел, как отец, сутулясь, идет прочь, исчезая в вечернем сумраке набережной. Он не оглядывался. И Илья был благодарен ему за это. Не словами, а тем, что он, наконец, позволил сыну самому нести свой крест. Он постоял еще немного, глядя на Неву, на звезды, на далекие огни города, который когда-то презирал, а теперь готов был защищать. Потом развернулся и пошел в свою каморку – чистить сюртук, готовить завтрашние книги, быть тем, кем он стал. Хранителем Чистоты. Тем, кто умеет отличать грязь от чистоты. И знает цену и тому, и другому.