Наше первое «несвидание»

На следующий день я решила открыть галерею после полудня. Мне хотелось дать себе немного пространства, неспешного утра, в котором нет дедлайнов и звонков, только я, город и чашка крепкого кофе с ванилью. В этом и заключалось одно из самых прекрасных преимуществ иметь свой бизнес — ты сама решаешь, когда твой день начнётся, и когда закончится. Я шла по утренним улицам, всё ещё влажным после недавнего дождя. Асфальт блестел, отражая солнце, как будто город надел на себя праздничное платье. В воздухе витал аромат сырости, свежести и цветущих деревьев. Пасха уже приближалась, и улицы становились всё тише — туристов меньше, местные разъезжались по домам, и в этой тишине было что-то очень личное, почти интимное. На мне было светло-бежевое пальто, которое я обожала за его мягкость и уют. Волосы, слегка завитые на концах, я оставила распущенными — пусть ветер играет с ними. На губах — лёгкий розовый блеск, на щеках — естественный румянец от прогулки. Я выглядела просто, но чувствовала себя… по-женски красиво. Возможно, виной тому был остаток воспоминания о той самой встрече. Или надежда. С кофейным стаканом в руке я подошла к галерее и вдруг замерла. Моё сердце сделало странный скачок. У двери, аккуратно прислонённый к стене, стоял букет. Сирень и пионы. Свежие, ароматные, дышащие весной. Такие нежные, как будто собраны с особой заботой. Цвета сливались между собой — белый, сиреневый, розовый — как мазки на холсте. Я наклонилась, и запах цветов окутал меня, словно лёгкое облако. К букету была прикреплена записка. «Самой странной и улыбчивой девушке. П.Б. P.S. Прости, не удалось тебя найти. Твоя очередь.» И под этим — его номер телефона. Моя рука дрогнула. Я перечитала записку трижды, пока смысл не начал врезаться в меня, как тёплый свет. Моё сердце стучало громко, как колокол в пустом храме. Я стояла, прижав букет к груди, и вдруг почувствовала, что улыбаюсь. Не просто улыбаюсь — смеюсь. Тихо, искренне, откуда-то изнутри. Это было неожиданно. Невероятно. И… очень по-настоящему. Я почувствовала, как всё вокруг замирает — город, время, воздух. Ветер чуть тронул мои волосы. Где-то вдалеке прозвонил колокол. И на мгновение показалось, что даже небо стало чуть ярче. Пьеро Бароне. Он не только помнил. Он искал. И теперь… мяч был на моей стороне. Сжав букет в руках, я открыла дверь галереи и вошла внутрь, но перед тем, как закрыть за собой дверь, я ещё раз оглянулась на улицу. На тот самый город, в котором случается волшебство. Весь день прошёл в каком-то неуловимом тумане. Я принимала посетителей, переставляла картины, подливала воду в вазу с сиренью и пионами, но в голове стучало только одно: он искал меня. Он был здесь. Буквально здесь — у дверей, где я стою каждое утро с кофе и попыткой сделать вид, что всё в порядке. К вечеру город совсем стих. Свет фонарей ложился мягко на брусчатку, а я наконец добралась до своей квартиры, скинула туфли, закуталась в плед и открыла бутылку вина. Я не часто позволяю себе такие вечера. Ведь мне нельзя пить алкоголь.Но сегодня… был повод. Свет был тусклым, музыка едва слышной. Я крутила бокал в пальцах и смотрела на экран телефона. Номер его я всё ещё не сохранила — словно это был способ защитить себя. Просто цифры. Не имя. Не… он. Но пальцы сами набрали сообщение. Медленно, с замиранием, с короткими паузами, как будто между словами я спрашивала себя: а точно? «А ты знал, что сирень символизирует первую любовь, а пионы — надежду на счастливый союз?» Я нажала «отправить» и сделала большой глоток. Глупость? Может быть. Поздно? Конечно. Слишком… поэтично? Сто процентов. Но ответ пришёл мгновенно. Как будто он ждал. Как будто… был на той же волне. Пьеро: «Знал, но думал, ты не заметишь. Хотел ещё добавить кактус — он символизирует, что я сам себе всё усложняю, но флорист не одобрил мою концепцию.» Я рассмеялась. Настояще. Громко. И вдруг в груди стало так тепло, будто я сидела не одна в своей квартире, а напротив — он. И держал бокал вина. И смотрел бы вот так — с этой лёгкой насмешкой и серьёзностью одновременно. Скай: «Твоя концепция — это уже искусство.» Пьеро: «А ты готова к следующему экспонату? Он будет говорить. И звать тебя на прогулку. Завтра.» Я уставилась в экран. Потом прижала телефон к груди и закрыла глаза. Да. Я знала, чем всё это может закончиться. Но сегодня... я была живой. И этого было достаточно. Я как раз объясняла клиенту детали будущей картины — мы обсуждали размер, цветовую гамму и ощущение, которое он хотел передать. В какой-то момент дверь галереи тихо скрипнула, я мельком посмотрела в ту сторону… и он вошёл. Пьеро. В сером пиджаке и тёмных очках, которые он тут же снял, и в тот момент, когда наши взгляды пересеклись, я непроизвольно заулыбалась. Сердце где-то ёкнуло, но я осталась на месте, продолжая объяснять клиенту разницу между ультрамарином и кобальтом. Пьеро остановился у стены, недалеко от окна, и облокотился на неё, сложив руки. Он смотрел на меня — откровенно, внимательно. И от этого взгляда всё внутри становилось опасно тёплым. Я знала, что он слышит каждое моё слово, но, кажется, ему было куда интереснее наблюдать. Когда клиент, наконец, ушёл, я подошла к нему, будто между нами не было никакой паузы. — Ты выглядел сейчас как человек, пришедший забрать свою музу, — сказала я, смеясь. — Я пришёл в третий раз. До этого дважды не застал тебя, — ответил он, хитро прищурившись. — Начал думать, что ты — городской миф. Красивая галерея, загадочная девушка, а потом — бац — всё исчезает. Я хихикнула, облокотившись о стойку: — Ну, ты сам написал «твоя очередь». Видимо, я оказалась слишком быстрой. Он подошёл ближе, взгляд его был мягким, но с тем самым скрытым озорством. — Пойдём гулять, художница? Я посмотрела на холсты, на ноутбук, на расписание, и с лёгким вздохом покачала головой: — Не могу. Галерея была закрыта почти неделю. Мне нужно быть здесь, пока всё не разорилось.. — Тогда давай просто… останемся, — предложил он. — Вот прям здесь. На полу. Обещаю не пачкать ничем художественным. Он уже присаживался, как будто в этом не было ничего странного. Я смеясь покачала головой и, не сопротивляясь, села рядом. Солнечный луч, пробившийся через витражное окно, лег прямо на мой лоб, а потом — на глаза. Я прикрыла их ладонью. — Светит, да? — спросил он, глядя на меня. — Немного. Но красиво. — Очень красиво, — тихо сказал он. — У тебя глаза… такие — будто в них можно что-то потерять. Или найти. Я смутилась. Слишком прямой комплимент, слишком… кинематографично. — Надеюсь, ты найдёшь там хотя бы здравый смысл, — пошутила я, покосившись на него. Он рассмеялся, и я невольно за ним. Его смех был искренний, глубокий, настоящий. — Не рассчитывал на здравый смысл. Я вообще шёл без плана, — признался он. — Просто захотел тебя увидеть. Это нормально? — Странно, но приятно, — сказала я и снова улыбнулась. — Хотя странность — мой стиль, ты уже заметил. — Я тебя по смеху узнал, если честно, — сказал он, наклоняясь чуть ближе. — Не по картинам. Не по глазам. А именно по смеху. Он у тебя такой… необъяснимый. Честный. Редкий. — Ты слишком много говоришь красивого, — заметила я, смеясь и убирая прядь волос за ухо. — И пугаешь меня. — А если я скажу, что это ты пугаешь? — Он посмотрел внимательно. — Потому что ты — как будто не от мира сего. — Тогда тебе придётся пить чай с привидением, Пьеро. Добро пожаловать. Он тихо рассмеялся, и в этом моменте всё застыло — свет, воздух, дыхание. Только мы. И пол галереи. И солнечные лучи на моём лице. И его взгляд — тёплый, спокойный, но с чем-то непредсказуемым. Он поправил рукав пиджака, будто хотел что-то сказать, но передумал. Я уловила этот момент — он колебался. Наверное, впервые за всё короткое время, что я его знала. Не сценически, не по-итальянски красиво, а по-человечески растерянно. Мне даже захотелось поддеть его, но я тоже боялась разрушить эту хрупкую паузу. — А ты всегда вот так — просто приходишь и остаёшься? — спросила я, глядя на него искоса. — Нет, — ответил он тихо. — Но с тобой почему-то хочется остаться. Моё сердце будто сделало кульбит. Я отвернулась, смотря на солнечные пятна на полу, и улыбнулась сама себе. Это было слишком. Слишком близко. Слишком много. — Это… опасная фраза, — сказала я. — Она может привести к тому, что я поверю тебе. — Ну, раз уже сижу на полу твоей галереи, то, по-моему, всё и так вышло из-под контроля, — он наклонился чуть ближе, его плечо почти касалось моего. — Я правда хотел тебя увидеть. И… может быть, снова услышать, как ты смеёшься. Это всё. Не было великого плана. Ни нот, ни сценария. — Только сирень, пионы и записка, — напомнила я, прищурившись. — Всё, что умею, — он пожал плечами. — Цветы и абсурдные послания. Мог бы ещё песню написать, но мне показалось, это будет слишком. — Ты ещё не видел мою коллекцию странных клиентов. Поверь, ты пока что не лидер, — сказала я и снова рассмеялась, легко, почти по-детски. Он снова замер. Смотрел, не отводя глаз. Потом, чуть тише: — Вот опять. Этот смех… Я не знаю, что с ним делать. — Просто слушай, — сказала я и отвернулась, чтобы он не заметил, как мои глаза блестят. От света. От волнения. От того, что он здесь. Несколько минут мы сидели молча. Галерея дышала красками, холстами и временем. А ещё этим тихим, тёплым моментом, который хотелось оставить в памяти как фотографию. — А у тебя всегда тут так? — спросил он, разглядывая потолок. — Солнце, цвет, волшебные женщины и пол в роли дивана? — Только по пятницам, — усмехнулась я. — А сегодня, кажется, четверг. — Тогда я счастливое исключение. Я снова рассмеялась. И поймала себя на том, что не хочу, чтобы он уходил. Не сейчас. Не из этой сцены. Не из моей жизни. — Пьеро… — тихо начала я, сама не зная, что хочу сказать. Он посмотрел на меня. — Да? Я замялась. Чёрт. Всё, что хотела, растаяло в голове, как сахар в чае. — Спасибо, что пришёл, — выдохнула я, наконец. Он ничего не сказал. Только кивнул. И остался. Солнце уходило. День клонился к вечеру. А мы всё сидели — среди холстов, среди света и тишины. И впервые за долгое время я не чувствовала ни страха, ни боли. Только тепло. И его рядом. До закрытия оставалось каких-то полчаса. Время будто бы капало медленно, но я не хотела, чтобы оно заканчивалось вовсе. Пьеро всё ещё сидел на полу рядом со мной, облокотившись на локоть и мы мило беседовали.Галерея дышала вечерним светом, красками и какой-то совершенно новой для меня атмосферой — той, в которой всё казалось чуть мягче, чуть легче, чуть теплее. — Знаешь, я проголодался, — неожиданно сказал он, потянувшись и положив руку на живот, театрально изображая страдание. — Ты не кормишь своих гостей? Это как минимум непрофессионально. Я хихикнула. — Прости, у нас тут сервис без «всё включено». Только картинами кормлю. — Вот и плохо. На картинах далеко не уедешь, особенно если они абстрактные, — он фыркнул. — Давай закажем что-нибудь. Хотя бы нудлс. — Хорошо, — пожала я плечами, смеясь. — Но если галерея после этого будет пахнуть соусом терияки — это твоя вина. Он торжественно прижал руку к сердцу, изображая клятву. Вскоре еда приехала. Мы закрыли жалюзи, чтобы никто не заглядывал внутрь и не увидел, как два взрослых человека расправляют бумажные коробки с лапшой прямо на полу художественной галереи. Это выглядело совершенно нелепо, но… именно поэтому и было идеально. — Так вот как выглядит «высокое искусство», — сказал Пьеро, разглядывая вилку, которая предательски сгибалась под тяжестью лапши. — Знаешь, я думал, что ужин при свечах — это максимум романтики. Но, оказывается, ужин на полу с художницей, нудлс и запах акриловых красок — это вообще другая лига. — Ты забыл про крошки от китайских печенек на моих джинсах, — добавила я, указывая на свой коленку. — Это наш уровень: «Романтика 2.0». — Я просто специально всё это затеял, — сказал он, не отрывая от меня взгляда. — Чтобы ты смеялась. Я неловко поправила волосы, отвела глаза и залилась краской. Его слова слишком легко попадали в сердце. Слишком точно. — Так не честно, — пробормотала я. — Говорить такие вещи, когда у меня руки в соусе. — Это стратегия, — подмигнул он. — Ты не можешь убежать. Ни морально, ни физически. — Ужасный ты человек, Бароне. — Я стараюсь. Мы еще немного посмеялись, дожевывая лапшу и лениво откидываясь на подушки, которые я стащила с дивана. — А есть кто-то, кто… может приревновать тебя, если увидит нас вот так? — спросил он, как бы невзначай, но с лёгким напряжением в голосе. Я подняла бровь, прищурилась и, на секунду сделав вид, что думаю, ответила: — Ну, есть пара мужчин… Он резко замолчал и кивнул. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но я увидела это. И как его взгляд стал серьёзнее, и как он отвёл глаза на коробку от еды, словно внезапно стал изучать состав лапши. Я едва сдержалась, чтобы не расхохотаться. — …Клиенты, — продолжила я и сделала глоток вина из бокала, который поставила рядом с мольбертом. — Они меня боготворят. Один даже предлагал выкупить все мои работы и жениться на мне… если я нарисую его собаку в образе Наполеона. Пьеро захлопал глазами, а потом громко засмеялся. — Ну конечно, соперники достойные. Я бы тоже отдал руку и сердце ради такого портрета. — А ты поосторожней, — сказала я, ткнув его локтем. — Если будешь часто вот так заходить ко мне, смеяться, приносить цветы и кормить нудлсами, то я забуду о работе, и вместо картин начну рисовать… каракули. В виде твоего профиля. Повсюду. Даже на чеках. — Каракули Бароне? Отличное название для твоей новой выставки. Или коллекции модной одежды. Я рассмеялась, уткнувшись носом в плечо, потому что иначе просто бы взвизгнула от смеха. Это было легко, светло и… чертовски уютно. И от этого ещё страшнее. Он наблюдал за мной. Я знала. Чувствовала. Даже когда я отворачивалась, чтобы не спалиться, как глупо улыбаюсь, его взгляд прожигал воздух между нами. И на секунду мне показалось, что всё на свете можно пережить. Даже себя. Я поставила пустую коробку от лапши в сторону и, подперев голову рукой, посмотрела на него с прищуром. — А теперь моя очередь, Бароне. — Я сделала паузу, чтобы усилить эффект. — Есть ли кто-то, кто приревновал бы тебя, увидев вот так… сидящим на полу с какой-то художницей в галерее, ели лапшу, закрыв жалюзи? Он сделал вид, что глубоко задумался. Очень глубоко. Прямо театрально нахмурил брови и уставился в потолок, как будто вопрос был философского уровня. — Хмм… Разве что мама, — сказал он наконец, и я прыснула со смеху. — Мама?! — Конечно! Ты бы видела её лицо, если бы она узнала, что я съел лапшу не у неё дома. Это была бы сцена ревности уровня «итальянская трагедия». — Ну подожди… — я нахмурилась, притворяясь серьёзной. — Ты хочешь сказать, что нет ни одной женщины в твоей жизни, которая могла бы приревновать, увидев тебя со мной? Он посмотрел на меня с хитрой полуулыбкой и медленно откинулся назад, опираясь на руки. Волосы чуть растрепались, взгляд стал немного лукавым. — Фанатки, может быть, — ответил он небрежно, но с намёком. — Хотя… думаю, если они увидят, как я сейчас смотрю на тебя — некоторые просто сгорят от зависти. Мой желудок предательски сжался. Я тихо хмыкнула и попыталась отвернуться, чтобы он не заметил, как я улыбаюсь до ушей. — Ты флиртуешь? — Я? — Он сделал вид, что ужасно удивлён. — Это я флиртую? Нет-нет. Это я просто культурно выражаю восхищение красивой девушкой в её естественной среде обитания — среди красок, холстов и запаха жасминового мыла. Я фыркнула, смеясь. — У тебя талант. — Спасибо. Хочешь — нарисуй меня. Сижу тут такой, красивый, умный, слегка голодный, но довольный. Подпиши: «Редкий экземпляр. Почти вымер». — Я лучше подпишу: «Осторожно. Может вызвать привыкание». Он замер, услышав это, а потом, медленно, с тем же лукавым блеском в глазах, наклонился чуть ближе. — А ты шутишь не хуже меня. — Я учусь у лучших, — пожала я плечами, делая глоток вина. — О, я тебе ещё не всё показал, чему могу научить… Я едва не поперхнулась, и тут же он поднял руки в воздух, смеясь: — Я про шутки! Только про шутки. Пока что… Я качала головой, пряча улыбку в ладонях. Этот мужчина был как кофе с ликёром — тёплый, крепкий и совершенно сбивающий с толку. — Скажи, — вдруг спросил он мягче. — Всегда ли ты такая? Остроумная, смешливая… и немного грустная? Я подняла глаза. Его взгляд был серьёзным, внимательным, чуть тревожным. Как будто он чувствовал, что за всей этой игрой прячется кое-что большее. Я улыбнулась, но на этот раз — мягко, почти печально. — Иногда, — сказала я. Я вдруг вспомнила о болезни , о лекарствах которые нужно принять и стало грустно . Мы сидели на полу в галерее, где звуки вечернего города не проникали в этот уютный уголок. Пьеро посмотрел на часы, и я почувствовала, как напряжение в воздухе стало ощутимым. Он слегка вздохнул, как будто медлил с тем, чтобы встать. — Мне пора, — сказал он тихо, глядя на меня с тем взглядом, который заставлял моё сердце биться немного быстрее. — Завтра у меня ранний рейс в другую страну на концерт. Я кивнула, хотя мне совершенно не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Но понимала, что для него всё это — часть его жизни, его работы. Он встал, и я следом поднялась, чувствуя, как пространство между нами становится всё меньше. Он подошёл к двери, и я пошла за ним. Неловкость висела в воздухе, но в то же время я ощущала, как напряжение между нами становится всё сильнее. Это был момент, когда каждое движение и каждое слово имели значение. — Спасибо за этот вечер, — сказал он, поворачиваясь ко мне, и его голос был мягким, с едва заметным оттенком волнения. — Я хорошо провёл время. Я молча улыбнулась, не зная, что сказать. Мы стояли так, не двигаясь, и я ощущала, как его присутствие наполняет пространство вокруг нас. Он шагнул ближе, и, неожиданно для меня, его рука осторожно, почти невольно, коснулась моей щеки. Это было настолько интимно, что я даже не могла дышать. — Ты... невероятная, — его слова были тихими, но такими значимыми. Моя рука слабо дрогнула, и я в ответ дотронулась до его лица, скользя пальцами по его бороде, чувствуя, как его кожа тёплая и бархатистая под моими пальцами. Это было невероятно мягко, и я не могла отвести взгляд от его глаз, в которых теперь светились не только эмоции, но и что-то большее — желание, страсть, напряжение. В тот момент я поняла, что поцелуй был неизбежен. Он был рядом, он был в каждом его движении, в каждом взгляде. Мы оба это чувствовали, хотя ни один из нас не произнёс ни слова об этом. Пьеро снова шагнул ближе, его дыхание стало для меня ясным и тёплым. Я не могла больше держать этот момент на расстоянии, и, не осознавая, что я сама движусь, я притянула его к себе, его губы мягко встретились с моими. Это был не страстный поцелуй, но нежный, трепетный, как если бы весь мир замер, оставив нас только друг для друга. Его рука легла на мою спину, потянула меня к себе, и я почувствовала, как его запах — лёгкий, тёплый, чуть древесный — окутывает меня. Это было как в кино, как в мечтах, когда время будто бы останавливается. Я не могла удержаться и слегка скользнула рукой по его скулам, пальцами касаясь его кожи, наслаждаясь каждым движением, каждым моментом. Это было не просто поцелуй — это было что-то большее, что-то, что мы оба ждали, но не могли себе признать. Я чувствовала его тепло, его силу, и в то же время его нежность, которая в этот момент казалась сильнее всего. Когда наши губы разомкнулись, мы оба замерли, смотря друг на друга, но молчание было наполнено всем, что мы не могли выразить словами. Он мягко улыбнулся, и я, не зная, что сказать, просто кивнула. — Я... — его голос был чуть хриплым, и он немного запнулся, как будто не знал, что теперь делать. — Я буду думать о тебе . Я не могла ответить. Всё, что я могла — это снова взглянуть в его глаза, полные эмоций и несказанного волнения, и понять, что, возможно, этот момент — начало чего-то нового. И когда Пьеро вышел за дверь, оставив меня стоящей в этом вечном мгновении, я ещё долго стояла там, чувствуя его присутствие в воздухе, ощущая, как сердце моё продолжает биться в ритме этого поцелуя. Я вернулась домой, едва не падая с усталости. Ещё не успела снять пальто, как руки сами потянулись к шкафу, где лежали мои таблетки. Это стало ритуалом — один за другим, с горечью в горле, я глотала их. Последней пошла пачка снотворного, ведь без него я не смогла бы закрыть глаза. Сегодня, кажется, я не могла справиться со своими мыслями. Мои мысли были сумбурными, путающимися, как обрывки каких-то фрагментов. В голове метались вопросы, которые я не могла игнорировать. «Что если он никогда больше не появится?» — эта мысль мучила меня. Всё было так идеально, как в каком-то сне. Я почти не могла поверить, что всё это происходило со мной. И вот теперь, когда всё это было уже позади, мне казалось, что это было просто игрой. Ещё одна мимолётная встреча, которая не значила для него ничего. Моё сердце било так быстро, что казалось, я вот-вот потеряю сознание. Странное ощущение — когда чувствуешь себя одновременно опустошённой и наполненной. Я пыталась заставить себя думать о чём-то другом, но не могла. Он был в моей голове, в каждом уголке. Каждый его взгляд, каждое его слово, каждое прикосновение, которое оставило след в моей коже. Вспоминаю поцелуй. Его губы. Как они мягко скользнули по моим, как тепло и искренность ощущались в каждом мгновении. И его глаза... Они были полны такого огня, что я едва могла дышать, когда смотрела в них. Я так хотела, чтобы этот момент продолжался, но почему-то была уверена, что это просто мгновение, которое исчезнет, как только я открою глаза утром. Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании, но вместо того, чтобы успокоиться, мысли становились всё более запутанными. Что мне теперь делать? Как жить с этим в себе? Я проснулась от резкой боли. Она будто сжала всё внутри ледяными пальцами, не давая сделать ни вдоха, ни выдоха. Мир вокруг плыл, казался размытым и бесцветным. Пальцы дрожали, и я едва смогла нащупать телефон на прикроватной тумбочке. — Мам... — прошептала я, и мой голос сорвался на всхлип. — Пожалуйста, приедьте... Мне плохо... Родители были у меня через двадцать минут. Помню только, как сильные руки отца подхватили меня, как в детстве, и понесли вниз по лестнице. Машина, серая лента дороги под колёсами, белый свет больничного коридора. Всё как в каком-то дурном сне. Рак. Он снова давал о себе знать. Как будто напоминал: "Не расслабляйся. Я здесь." Врач был аккуратен в словах, но суть была ясна: новое обострение. Новые таблетки. Новый курс. Я осталась ночевать у родителей. Они ни за что не хотели отпускать меня одну домой. Мама сидела на краю кровати, поглаживая меня по волосам, как тогда, когда я была маленькой и боялась грозы. Отец тихо заходил в комнату каждые полчаса, будто проверяя, дышу ли я. Я лежала, глядя в потолок, и думала только об одном человеке. О нём. Пьеро. Как я хотела бы, чтобы он был рядом. Чтобы он взял меня за руку, чтобы его голос, тёплый и бархатистый, сказал что-то, что заставит меня поверить, что всё будет хорошо. Но я знала — болезнь не позволяет мне наслаждаться жизнью так, как я мечтала. Она всегда стоит за спиной, как тень, напоминая о себе. Прошло несколько дней. Медленные, тягучие, с бесконечными приёмами лекарств и визитами к врачам. Я снова открыла галерею, стараясь жить хоть как-то нормально. Прятала усталость за лёгкой улыбкой. Рисовала, как могла. Открывала двери клиентам, словно ничего не случилось. Ближе к вечеру, когда в галерее уже почти никого не осталось, я услышала, как перед входом кто-то остановился. Подняла взгляд... И увидела его. Пьеро. Высокий, в светлой куртке, в джинсах, с чуть взлохмаченными волосами и улыбкой, от которой моё сердце сразу заскользило вниз куда-то в живот. Он вышел из своего джипа и подошёл, уверенный и такой родной. Я замерла, как вкопанная, держа в руках кисточку и баночку с краской. Он улыбнулся шире, а потом, лениво, облокотившись на дверной косяк, произнёс: — Привет странная художница . У меня дрогнули пальцы. Я еле успела поставить банку на стол, чтобы не уронить её прямо на пол. — Привет, — выдохнула я, улыбаясь. — Ты как здесь? Он пожал плечами: — Проезжал мимо... И не смог не заехать. На его губах играла едва заметная, тёплая улыбка. Он смотрел на меня так, будто вокруг больше никого не существовало. — Чем ты занималась эти дни? — спросил он, подходя ближе. Моё сердце ударилось о грудную клетку так сильно, что я едва удержалась на месте. Хотелось рассказать всё. О боли. О страхах. О бессонных ночах в больничной палате. Но я натянула улыбку и тихо ответила: — Было много работы. Он кивнул, будто веря, хотя его глаза, внимательные и чуть прищуренные, будто пытались заглянуть глубже. — Усталость видно только в глазах, — сказал он почти шёпотом. — Но ты всё равно самая красивая уставшая девушка, которую я видел. Я засмеялась, закрывая рот ладонью. Он всё ещё стоял близко. Слишком близко. И я снова почувствовала этот запах — его парфюм, тёплый, чуть терпкий, с нотками дерева и табака. Как заклинание. — Хочешь немного развеяться? — спросил Пьеро, склонив голову. — Прокатимся? — Сейчас? — я моргнула. — Сейчас, — улыбнулся он, будто предлагая мне сбежать из собственного мира хоть на несколько часов. И в этот момент я поняла — я хочу. Очень хочу. Я вытерла руки о фартук, сняла его и кивнула: — Дай мне только минуту закрыть галерею. Он подождал у машины, рассекаемый последними золотыми лучами заходящего солнца. Я украдкой посмотрела на него через стекло... И сердце снова затрепетало, как первый раз. Я заперла дверь, глубоко вдохнула и пошла к нему. К жизни. К нему. Мы ехали по вечернему городу. Окна машин отражали огни, асфальт переливался мягким золотом фонарей. Было странное чувство нереальности, будто я смотрела на всё через тёплое стекло. Пьеро вёл машину расслабленно, одной рукой, иногда посматривая на меня искоса, с лёгкой улыбкой на губах. Его лицо в свете фонарей казалось почти нереальным — такие лица обычно бывают только в фильмах. Какое-то время мы молчали, но это было самое уютное молчание в моей жизни. Не нужно было никуда спешить, не нужно было ничего объяснять. Просто быть здесь, рядом с ним, и ловить каждый миг. — О чём ты думаешь? — вдруг спросил он, не отрывая взгляда от дороги. Я усмехнулась. — Боишься услышать правду? — Смотря какая она, — улыбнулся он уголком губ. — Хотя с тобой я бы рискнул. Я повернула голову к окну, пытаясь скрыть внезапную стеснительную улыбку. — Думаю о том, что всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он на секунду замолчал, а потом тихо сказал: — А я думаю, что именно так и должно быть. Машина свернула на набережную. Волны тихо плескались где-то в темноте. Пьеро остановился у самого края, выключил фары. Внутри стало почти темно, только лунный свет мягко заливал салон серебром. Он повернулся ко мне всем корпусом, и его голос стал ещё ниже, почти бархатным: — Знаешь, я несколько раз хотел тебе написать. Потом удалял сообщение. Потом снова хотел. В итоге решил, что лучше увидеть тебя лично. Я прикусила губу, чтобы не улыбнуться слишком сильно. — И? — спросила я, голос чуть дрожал от волнения. — И вот я здесь, — сказал он просто, будто это самое очевидное в мире. — Рядом с самой красивой девушкой, которую я когда-либо встречал. На секунду в машине повисла тишина, наполненная нашим дыханием. Где-то далеко кричала чайка. Волны били в берег. Я почувствовала, как он смотрит на меня. Не просто смотрит — разглядывает, будто запоминает каждую черту, каждую тень на моём лице. — Ты невероятная, — сказал он тихо. — Не отпускаешь из мыслей. Даже если хочешь этого. Я рассмеялась, пытаясь скрыть, как сильно колотится сердце. — Может, это потому что ты ел сегодня что-то не то? — поддразнила я. Пьеро фыркнул, сделав вид, что задумался. — Хм... Сегодня утром была только чашка кофе. Думаешь, это всё объясняет? Я наклонилась чуть ближе, чувствуя, как между нами натягивается невидимая нить. — Кто знает... Может быть, кофе в Италии действительно волшебный. Он засмеялся. Этот звук был самым красивым, что я слышала за последнее время. Лёгкий, искренний, тёплый. — Значит, всё дело в кофе? — переспросил он. — Я думал, во мне. Я едва сдержала смех. — Тебе нельзя так много о себе думать. Опасно для здоровья. Он наклонился чуть ближе, его голос стал ниже: — Тогда будем считать, что я — просто побочный эффект хорошего кофе. Между нами оставались считанные сантиметры. Я чувствовала его дыхание на своей коже, видела, как в лунном свете блестят его глаза. Мир за пределами машины перестал существовать. Остались только мы. Он поднял руку и медленно, почти нерешительно провёл пальцами по пряди моих волос, заправляя её за ухо. Мой живот сжался в тугой узел. — Тебе идёт тишина, — прошептал он. — В ней ты самая настоящая. Я моргнула, сердце забилось сильнее. Хотелось что-то ответить, но все слова будто застряли в горле. Пьеро наклонился ближе. Я знала, что он поцелует меня. И в тот момент всё во мне кричало: "Да, да, пожалуйста!" Он коснулся моих губ так нежно, так осторожно, будто я была чем-то хрупким, ценным. Его рука лёгким движением коснулась моей щеки. Я провела пальцами по его щетине, чувствуя подушечками пальцев тепло его кожи, неровное дыхание. Поцелуй был коротким, сладким, обещающим. Я закрыла глаза, наслаждаясь каждой секундой. В этом поцелуе было больше смысла, чем во всех словах, которые мы могли бы сказать друг другу. Когда мы отстранились, он всё ещё держал моё лицо в ладонях, улыбаясь так, что у меня подкосились колени. — Это кофе, — прошептал он, шутливо подмигнув. Я расхохоталась, уткнувшись лбом ему в плечо. И впервые за долгое время почувствовала себя... живой. Мы так и остались сидеть в машине, не включая свет. Я чувствовала, как тепло от его ладони ещё живёт у меня на щеке. Словно крошечный огонёк остался гореть внутри. Сердце уже не бешено колотилось — оно просто гулко отбивало каждый момент, чтобы я не забыла. Пьеро запустил музыку — негромкую, что-то вроде старого джаза с итальянским акцентом. Мы оба смотрели вперёд, на тёмное, сверкающее водой пространство за лобовым стеклом, не говоря ни слова. И это молчание было полным. Целым. Он первым нарушил его: — Хочешь узнать что-то странное? Я повернулась к нему, приподняв бровь. — Конечно. — Я… не умею вот так. — Он усмехнулся. — Сидеть рядом с кем-то, и не пытаться казаться лучше, чем я есть. Он взглянул на меня, серьёзно. — А с тобой — не хочется ничего изображать. Только быть. Это редкость. Я сжала губы, чтобы не улыбнуться слишком сильно. — Это самое красивое признание, которое я слышала за последний год. — Год? — переспросил он. — Ты хочешь сказать, что у тебя очередь из кавалеров с поэтическими монологами? — Нет, — покачала я головой. — Просто я… Я давно не позволяла себе быть вот так. Рядом с кем-то. Я замолчала, подбирая слова. Слова, которые не выдадут всего, чего он пока не должен знать. — А что мешало? — спросил он после паузы. Я отвела взгляд. — Иногда — работа. Иногда — собственная голова. Иногда… страх. Что если позволишь себе почувствовать — потом будет больно. Он смотрел на меня так долго, что я почувствовала, как щеки начинают теплеть. — Я не собираюсь причинять тебе боль, Скай. Эти слова были простыми. Без обещаний. Без громких клятв. Но во мне что-то дрогнуло. — А ты? — спросила я тихо. — Когда в последний раз тебе хотелось просто быть с кем-то, не играя роль? Пьеро слегка усмехнулся, откинувшись на спинку сиденья. — Я всё время играю роли. На сцене, в жизни. Это… часть профессии. Но сейчас — нет. Сейчас я просто Пьеро. Мужчина, который хотел поужинать с девушкой, но в итоге поцеловал её и теперь не может перестать думать, какой у неё вкус. Я засмеялась и закрыла лицо руками. — Ты невозможен. — Абсолютно, — согласился он. — Но ты смеёшься. А это стоит того. Снова повисла тишина, но теперь она была лёгкой. Обволакивающей. Я посмотрела на него. Он смотрел в окно, и тень от ресниц ложилась на скулу. Чёткий, уверенный профиль, тёплый свет с улицы — я знала, что этот момент останется в памяти навсегда. — Хочешь рассказать что-нибудь мне ? — спросила я. — Что-то сокровенное. — Например? — Что угодно. Хоть детскую тайну. Он хмыкнул. — Окей. Я до пятнадцати лет боялся сцены. Всерьёз. Меня трясло, тошнило, хотелось убежать. — Не верю. — Вот именно. Никто не верит. А я стоял за кулисами и думал: «Пусть сейчас отключат свет, пожалуйста». — Что изменилось? — Один человек сказал: «Если ты боишься — иди вперёд. Только тогда страх отступает». И я пошёл. До сих пор иду. Я молча смотрела на него. И понимала — он говорит сейчас и о сцене, и о жизни. Как и я. Только не признаётся себе. — А ты? — спросил он. — Что прячешь? Я чуть задержала дыхание. Сказать всё? Рассказать, что за те дни, пока он меня не видел, я жила между анализами, капельницами и страхом? Что каждое утро может быть последним «нормальным»? Нет. Ещё нет. Вместо этого я сказала: — Когда мне страшно, я рисую. Это помогает. — Так ты всё время рисуешь? Я кивнула. — Почти. Он посмотрел на меня, словно пытался разглядеть, что именно я не договариваю. Но не стал настаивать. — Ладно, художница. — Он наклонился ближе, почти касаясь лбом моего. — Обещай мне только одно. — Что? — Что в следующий раз ты дашь мне повод нарисовать тебя. Я замерла. — Зачем? — Потому что я хочу смотреть на тебя подольше. Не украдкой. Не на пару часов. Я снова рассмеялась, сжимая его руку. И в этот момент я поняла — я не знаю, сколько у меня есть времени. Но сейчас… сейчас я просто счастлива. Пьеро завёл машину, повернулся ко мне и с лёгкой улыбкой спросил: — Проголодалась? — Очень. — Я согласно кивнула, чувствуя, что после всего случившегося — поцелуя, разговоров — хочется ещё немного времени с ним. Просто ещё чуть-чуть. — Отлично. Я знаю одно место. Не фешенебельное, не пафосное. Но там самая лучшая паста в этом городе. Доверишься мне? — Пожалуй, рискну, — подыграла я. Через десять минут мы оказались в маленьком уютном ресторанчике с видом на канал. Скрип деревянных половиц, запах базилика и жареного чеснока, приглушённый свет и винтажные лампы — здесь всё будто нашёптывало: расслабьтесь, будьте собой. Мы устроились за столиком у окна. Официант мгновенно принёс корзинку с хлебом и графин воды. Пьеро снял куртку, закатал рукава рубашки, и я поймала себя на мысли, что выгляжу слишком мечтательно. — Ну что, — сказал он, наливая воду в бокалы. — Начнём ужинать как настоящие итальянцы: медленно, со вкусом и бесконечными разговорами. Я улыбнулась. — Я готова. Рассказывай. — Окей. Начну с того, что ты должна знать про моих двух напарников, — сказал он, делая серьёзное лицо. — Иньяцио — это человек-хаос. Никогда не знаешь, что он выкинет через минуту. Например, однажды он застрял в лифте в одном только полотенце, потому что пошёл в спа в отеле и случайно нажал кнопку аварийной остановки. Я прыснула от смеха, прикрывая рот рукой. — Бедный персонал отеля… — А Джанлука, — продолжал Пьеро, — самый настоящий романтик. Может часами выбирать букет для девушки. Но однажды, — он наклонился ближе, — он перепутал даты и пришёл с букетом к другой. И весь вечер пытался сделать вид, что так и было задумано. Я почти захлебнулась от смеха. — Тебе должно быть весело с ними. — Иногда слишком. — Он рассмеялся, откинувшись на спинку стула. — А ты? Расскажи что-нибудь из детства. Например, была ли ты той самой примерной отличницей? Я закусила губу, вспоминая. — Нет. Скорее, наоборот. Меня всё время ловили за рисованием на последних страницах тетрадей. Я обожала мечтать, смотреть в окно, выдумывать истории. И у меня был свой "бизнес" в школе: я рисовала портреты учителей за конфеты. Пьеро рассмеялся, поднимая бокал. — За такое нужно выпить. За первую бизнес-леди в искусстве! Мы чокнулись водой, как дети, и ещё долго смеялись. Когда официант принёс пасту, я почувствовала себя почти счастливой: пахло домом, летом, солнцем. Мы ели медленно, не спеша, наслаждаясь каждой деталью вечера. — Кстати, — сказал он, уткнув вилку в пасту. — Какая у тебя любимая музыка? Только, пожалуйста, не говори, что ты слушаешь Il Volo. Я этого не переживу. Он сложил руки, будто молил о пощаде. Я расхохоталась. — Спокойно. Я не собиралась. — Уф. — Он театрально откинулся назад. — Я люблю джаз. У меня дома огромная коллекция виниловых пластинок. — Серьёзно? — его глаза загорелись. — Настоящий винил? Я гордо кивнула. — И не спрашивай, сколько денег я на это потратила. Он задумался на секунду, а потом сказал: — Это многое объясняет. Ты — человек другого времени. Словно в тебе звучит лёгкий скрип пластинки и запах старой книги. Я вдруг покраснела. — Это комплимент? — Самый искренний, — сказал он. И его взгляд снова стал мягким, почти серьёзным. Мы говорили ещё долго — о путешествиях, о любимых фильмах, о нелепых историях из гастролей и о тайных мечтах, о которых обычно не рассказываешь никому. А потом, когда ресторан почти опустел, Пьеро наклонился ко мне через стол и шепнул: — Мы должны как-нибудь послушать твои пластинки вместе. Но предупреждаю — я хорошо танцую. Я улыбнулась, чувствуя, как всё внутри меня дрожит от нежности и какой-то странной надежды, которую я так боялась испытывать. Когда он расплатился за ужин и мы вышли на улицу, тёплый вечер обволок нас мягким ветерком, пахнущим морем и ночными цветами. Пьеро, покручивая ключи от машины на пальце, повернулся ко мне с лёгкой улыбкой: — Куда тебя отвезти, прекрасная художница? Я улыбнулась в ответ: — К галерее. Он удивлённо вскинул брови: — К галерее? И, чуть склонив голову, добавил: — Неужели ты ночуешь среди своих картин? Я усмехнулась, качнув головой: — Нет-нет. Я живу в квартире прямо над галереей. Очень удобно — всего одна лестница вниз до работы. — Ого, — он засмеялся, открывая передо мной дверцу машины. — У тебя буквально творческий рай под окнами. Я села на пассажирское сиденье, откинув голову на подголовник. В машине пахло чем-то свежим и дорогим — его духами, лёгким ароматом кожи. Путь до галереи прошёл почти в молчании, в приятной тишине. Город за окнами был полон тёплого золотистого света фонарей, редких прохожих и какой-то летящей лёгкости. Когда мы подъехали к моему зданию, я повернулась к нему, вдруг набравшись смелости: — Сегодня… это было свидание? Пьеро посмотрел на меня с такой улыбкой, что внутри у меня всё перевернулось. — Если это «несвидание», — сказал он, наклоняясь ближе, — то я официально требую его таким назвать. И хочу ещё одно. Очень скоро. Я тихо рассмеялась, пряча волнение: — Тогда предупреждаю: я тоже планирую тебя пригласить на «несвидание» . Он качнул головой, будто сдаваясь: — Я в полном твоём распоряжении, синьорина. Но затем, с лёгкой грустью в голосе добавил: — Правда, ближайшие пару дней меня не будет в городе. Еду к родителям — навещать, слушать истории о том, как я был непослушным ребёнком. Я улыбнулась теплее: — Это замечательно. Передавай им привет от странной девушки, которая любит сирень и джаз. Он рассмеялся низко и тепло. — Обязательно передам. На секунду мы замолчали, просто глядя друг на друга. Потом Пьеро потянулся вперёд, убирая с моего лица непослушную прядь волос. Его пальцы скользнули по щеке — нежно, почти невесомо. Я чувствовала, как сердце бешено стучит. Как каждая клеточка моего тела будто знала: сейчас это случится. И в следующий момент его губы мягко, осторожно коснулись моих. Поцелуй был неуверенным вначале, таким лёгким и тёплым, что у меня захватило дыхание. Я инстинктивно подняла руку, коснувшись его шеи. От него пахло чем-то родным — кожей, морским воздухом, нотками пряного дерева. Он чуть отстранился, его лоб всё ещё касался моего, и прошептал: — До скорой встречи, Скай. Я не могла говорить. Я просто сидела, чувствуя, как весь мир сократился до его дыхания и тёплой ладони на моей щеке. Я смотрела, как он уехал, его фары исчезли за углом улицы, и всё вокруг стало таким безмолвным, что я услышала своё собственное дыхание. И знала, что этой ночью засну, думая только о нём. Я поднялась по знакомой лестнице к себе, словно на автопилоте. Всё вокруг казалось чуть другим — будто я вошла в фильм, в котором каждое движение, каждый вдох наполнены особым смыслом. Дверь захлопнулась за мной мягким щелчком. Квартира встречала тишиной и полумраком, в котором еле угадывались силуэты мебели и стопки книг на подоконнике. Я не зажгла свет. Не хотелось разрушать это волшебное ощущение. Хотелось продлить его хоть на несколько минут. Сбросив босоножки у двери, я медленно прошла вглубь квартиры. С каждой секундой яснее чувствовала на губах привкус его поцелуя. Лёгкий, несмелый... и такой реальный. Мой палец невольно коснулся губ, будто я боялась, что воспоминание исчезнет, если не зафиксирую его прикосновением. От него всё ещё пахло на моей коже. Смешанный аромат его парфюма и чего-то особенного — того, что не передаётся словами. Тёплого, родного. Я села на край кровати, обняв колени руками. Лоб прижался к коленям. Мне было странно тепло и одновременно щемяще больно внутри. Такое чувство, словно сердце не помещалось в груди. Мысли кружились одна за другой — о его взгляде, о том, как он скользнул пальцами по моей щеке... о том, с какой нежностью он смотрел на меня, прежде чем поцеловать. И вдруг, среди всей этой нежности, вспыхнул страх. А если это был всего лишь момент для него? Красивая сцена в конце долгого дня, ничего не значащая в его насыщенной жизни? А если я влюбляюсь слишком быстро? А если он уедет... и забудет? Я уткнулась лицом в подушку, вдыхая мягкий запах домашнего белья, смешанный с остаточным ароматом его духов, который, казалось, всё ещё витал вокруг меня. Мои пальцы сжались в ткани. Я не хочу бояться. Я хочу прожить это. Каждую секунду. Даже если потом будет больно. Даже если потом сердце разобьётся. Пусть будет память о его тепле. О его смехе. О том, как легко и по-настоящему я смеялась рядом с ним сегодня вечером. Пусть эта ночь останется со мной. Навсегда. Я закрыла глаза, прижимаясь щекой к подушке, словно обнимая воздух, в котором ещё дрожала его улыбка. И впервые за долгое время уснула без таблеток. С улыбкой на губах.