Антистресс

Первые дни я держалась. Но потом моё тело начало сдавать. Тошнота накатывала волнами, слабость не отпускала ни на минуту. Каждый шаг давался с трудом, и я всё чаще ловила себя на том, что мне не хватает сил даже подняться с постели. Рак печени — беспощадный враг, и, несмотря на лечение, он напоминал о себе с новой силой. Когда я получила письмо от крупной компании, с которой недавно заключила контракт, я дрожащими пальцами написала ответ: "С сожалением вынуждена расторгнуть соглашение по состоянию здоровья." Я смотрела на экран ноутбука, слёзы застилали глаза. Это было моё будущее... И оно ускользало у меня из рук. Рядом были мои родители. Мама сидела на краю кровати, держа меня за руку, нежно поглаживая большим пальцем. — Ты сильная, моя малышка, — шептала она, утирая мои слёзы. — Мы справимся. Всё будет хорошо. Папа стоял у двери, сжимая губы, чтобы скрыть волнение. Он всегда был моим камнем, моей опорой, даже когда мир рушился. Они окружили меня заботой, теплом, не давая упасть в бездну отчаяния. Даже в моменты, когда я думала, что не выдержу, их любовь держала меня на плаву. И где-то глубоко внутри я знала: Я должна бороться. Ради них. Ради себя. И ради него — Пьеро. Прошло две недели. Мое самочувствие наконец стало лучше. Тошнота отступила, слабость больше не держала в постели сутками. Впервые за долгое время я позволила себе выбраться из дома — прогуляться в любимую галерею, где стены были усыпаны живописью, а воздух пропитан легким запахом масляных красок. Скользя пальцами по холодной керамике чашки с кофе, она любовалась работами, когда телефон в кармане тихо завибрировал. Сообщение. От него. Пьеро: «Я вернулся. У меня полный стресс. Нужно тебя видеть.» Улыбка невольно коснулась моих губ. Я вспомнила — когда-то, в одном из  разговоров, я смеялась и рассказывала, что у меня в кладовке стоит огромное полотно, и что рисовать руками красками — идеальный антистресс. И вот сейчас, не раздумывая, я быстро напечатала: Скай: «Одевай старую одежду. У меня есть план. Ждёт тебя идеальный антистресс.» Ответ прилетел мгновенно: Пьеро: «Еду.» Через полчаса он стоял на пороге моей квартиры — растрёпанный, в простой тёмной футболке и потёртых джинсах. Его глаза вспыхнули при виде меня. Не дожидаясь ни слова, Пьеро шагнул вперёд, заключив меня в объятия. Его губы жадно нашли мои — поцелуи были голодными, нетерпеливыми, как у человека, который слишком долго был лишён самого важного в своей жизни. — Dio mio, как же я скучал... — прошептал он на ухо, не отпуская. Его голос был полон эмоций, тепла и облегчения. Я рассмеялась тихо, уткнувшись лицом в его шею, ощущая родной запах. — Пошли, — сказала я, взяв его за руку. Пьеро, всё ещё не отпуская её, послушно последовал. Я стояла у стены в кладовке, крепя огромное белое полотно, которое уже стало ждать нас, как нетерпеливый свидетель предстоящего безумия. На мне были старые потертые джинсы и майка, которая вряд ли переживёт сегодняшний день. Я нервно закручивала волосы в небрежный пучок, когда услышала, как скрипнула дверь. — Ты точно уверена, что это хорошая идея? — услышала я его теплый голос. — Это будет лучшее лечение от стресса, которое ты когда-либо пробовал, — рассмеялась я и, забрав у него одну бутылку лимонада , показала на стол с красками. Мы начали... Я набирала краску в ладони и шлёпала её прямо по полотну, смеясь. Пьеро сперва осторожничал, а потом, заразившись моим смехом, начал плескать краской с кисти прямо на стену. В какой-то момент всё вокруг стало похоже на взрыв цвета — яркие потёки текли по ткани, заляпывали пол, капали на наши волосы, лица, одежду. Мы смеялись так, что в какой-то момент я упала на пол, скатившись по стенке, а Пьеро присел рядом. Наш шедевр был похож на настоящий натюрморт безумия — пятна, линии, хаос и невероятная красота одновременно. — Ну и что это у нас получилось? — сквозь смех спросил он, утирая краску со лба. — Это... это жизнь, Пьеро! — воскликнула я, еле переводя дыхание. В следующую секунду он взял горсть красной краски и нежно мазнул ей моё лицо. Я замерла, глаза расширились, сердце сбилось с ритма. Его пальцы чуть дрогнули на моей коже, и в этот момент он резко потянул меня к себе, смело, властно, вбирая мои губы в страстном поцелуе. Я застонала ему в губы, чувствуя, как кровь бурлит в венах. Мои руки сами нашли дорогу к его шее, пальцы вплелись в его влажные от краски волосы. Пьеро поднял меня на руки, как будто я ничего не весила, и понёс наверх — в мою квартиру. Мы, смеясь и целуясь, зашли в душевую. Я успела только снять майку через голову, как его губы снова нашли мои, горячие, требовательные. Тёплая вода включилась, обрушившись на нас потоком. Одежда с нас спадала быстро, почти неуловимо — джинсы, футболка, бельё — всё валялось у наших ног. Тёплые струи воды стекали по нашим телам, смешиваясь с остатками краски, и в этом сумасшедшем водовороте запахов, горячего дыхания, прикосновений, мы растворялись друг в друге. Его руки скользили по моему телу, оставляя за собой огненные следы. Моя спина ударялась о холодную плитку, но я не чувствовала холода — только его тепло, его жажду, его нежность. И я, вся дрожа от чувств, отвечала ему тем же, позволяя себе забыть обо всём на свете, кроме него. Когда вода перестала литься, я нащупала полотенце, быстро обмоталась и, всё ещё дрожа, выбежала из душевой, смеясь и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Пьеро последовал за мной, тоже наскоро вытираясь, с растрёпанными мокрыми волосами и горящим взглядом, в котором было столько желания, что у меня перехватило дыхание. Свечи в спальне продолжали мерцать, наполняя комнату мягким золотистым светом. Простыни были свежими, пахли чем-то ванильным и чистым, а за окном темнело небо. Я успела только отбросить полотенце на пол, как он снова оказался рядом. Его руки, горячие, сильные, скользнули по моей талии, притягивая меня к себе. Его губы нашли мою шею, плечи, каждый поцелуй был таким жадным, будто он боялся, что я исчезну. Я запустила пальцы в его влажные волосы, слегка потянула на себя, заставляя его посмотреть мне в глаза. — Ты сводишь меня с ума, — хрипло прошептал он, прежде чем вновь накрыть мои губы поцелуем, в котором было всё: и нежность, и жажда, и тоска по этим двум неделям разлуки. Он поднял меня на руки, легко уложил на кровать, склонился надо мной. Его ладони скользнули по моей коже — по шее, груди, животу — медленно, будто запоминая каждую клеточку моего тела. Я вся горела. Каждый его поцелуй, каждое прикосновение были как искра, от которой воспламенялась вся моя сущность. Пьеро наклонился, его губы легко коснулись моей груди, и я тихо застонала, выгибаясь ему навстречу. Он двигался осторожно, медленно, как будто хотел растянуть это удовольствие до бесконечности. Когда он скользнул вниз, его золотая цепочка на шее блеснула в свете свечей — тонкая, почти незаметная. Я потянула его к себе, обвив бедрами его талию, прижимая крепче. Его дыхание стало прерывистым, он прошептал моё имя так, будто оно было для него молитвой, и наконец, наши тела слились. Всё вокруг исчезло: стены, свечи, весь мир. Остались только его движения — нежные, сильные, чувственные. Остались только его стоны, сливающиеся с моими, его ладони на моих бедрах, мои пальцы, царапающие его спину. Это был не просто секс. Это было единение двух душ, потерявших себя в этом вихре страсти. Он целовал меня снова и снова, нежно, словно извиняясь за то, как безжалостно забирает меня всю. Мы не спешили — наслаждаясь каждым прикосновением, каждым взглядом, каждым вздохом. Словно хотели оставить эту ночь в памяти навсегда. Когда всё закончилось, он остался лежать рядом, не отпуская меня ни на секунду. Его рука легла на мою талию, а лицо спряталось у моего шеи. Я услышала, как его дыхание стало ровнее, и, улыбаясь сквозь лёгкую дрожь в теле, закрыла глаза, чувствуя себя впервые за долгое время по-настоящему счастливой. Пару дней спустя я была в галерее, одна. Утро выдалось тяжёлым: слабость, лёгкая тошнота, головокружение... Но я уже научилась терпеть. Стоило только почувствовать первую волну бодрости, как я тут же взялась за тряпку и принялась аккуратно протирать от пыли картины. Некоторые из них висели слишком высоко, и мне пришлось поставить лестницу посреди зала. Она скрипела под моим весом, но я была осторожной, сосредоточенной. Я говорила себе: ещё чуть-чуть, ещё две картины — и можно будет отдыхать. Я даже не подозревала, что за мной кто-то наблюдает. Пьеро стоял за витриной, снаружи, спрятавшись за стеклом. Его лицо было освещено мягким светом весеннего дня, и он улыбался, видя меня — такую сосредоточенную, серьёзную, упрямую. Он приехал без предупреждения, желая сделать сюрприз. Я думала, что он всё ещё в другом городе, на репетициях. Он смотрел, как я осторожно тянусь к одной из рам, стараясь стереть невидимую пылинку. Его улыбка была нежной, тёплой... А потом — в один короткий миг — его лицо изменилось. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Голова закружилась с новой силой, и я не успела ни за что ухватиться. Мир вокруг расплылся в мутном вихре, и я, словно в замедленном кино, полетела вниз. Я смутно слышала, как открылась дверь и влетел Пьеро, срывая голос: — Скай! Чёрт, Скай!! Он склонился надо мной, осторожно приподнял голову. Я попыталась открыть глаза, увидела его испуганное лицо и его руки, дрожащие на моих щеках. — Всё будет хорошо, amore mio... Всё хорошо, слышишь? — он шептал что- то непонятное . Он вызвал скорую, почти крича в трубку адрес и требуя, чтобы они приехали немедленно. Всё казалось мне далёким, размытым, как сквозь воду. Когда меня положили на носилки, Пьеро держал мою руку крепко, не отпуская ни на секунду. Его ладонь была тёплой, сильной, и только благодаря ему я ощущала, что ещё здесь, что ещё не уплыла совсем. В больнице всё было стерильно-белым и слишком ярким. Мне казалось, что свет режет глаза, а голос Пьеро, шёпотом зовущий моё имя, был единственным якорем. — Скай? — он склонился надо мной. — Ты слышишь меня? Я кивнула слабо. — Ты напугала меня до смерти, amore... — Он склонился ниже, прижался лбом к моей руке. — Прости, — прошептала я. Врач подошёл, что-то сказал Пьеро, но я почти не вслушивалась. Меня катили в палату. Где-то внутри зрела мысль, горькая, болезненная: хватит лгать. Пора рассказать ему правду. Когда я очнулась в палате, он сидел рядом, на стуле, положив голову на край кровати. Он держал мою руку двумя руками, как что-то безмерно драгоценное. Я чуть пошевелилась, и он тут же поднял голову, в его глазах — тревога и нежность. — Привет, — хрипло прошептала я. — Привет, — его улыбка была такой искренней, что у меня защипало глаза. — Пьеро... — я набрала воздуха в лёгкие. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Он напрягся, сразу, мгновенно. Его пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь. — Я не падала просто так, — начала я, глядя в его глаза, полные ожидания. — Это... Это не усталость, не невнимательность. Пауза повисла между нами, как густой туман. — У меня рак, Пьеро, — выдохнула я, чувствуя, как дрожит голос. — Рак печени. Он замер. Мир будто замер вместе с ним. Только слабый писк капельницы в углу палаты напоминал о реальности. Я боялась посмотреть ему в глаза. Боялась увидеть в них жалость... Или страх. Но когда я всё же подняла взгляд, я увидела совсем другое. Боль. Настоящую, пронзительную. И любовь. Он наклонился ближе, прижал мою ладонь к своим губам. — Почему ты не сказала раньше?.. — тихо спросил он, голос сорвался на шёпот. — Я... — слёзы сами побежали по щекам. — Я не хотела, чтобы ты жалел меня. Или боялся. Он тряхнул головой. — Скай... Господи, Скай... — он закрыл лицо руками на секунду, а потом снова взял меня за руки. — Я никуда не уйду. Я буду с тобой. Всегда. Я заплакала по-настоящему — не от страха, не от боли, а от того, что впервые за долгое время почувствовала, что я не одна. Он обнял меня, осторожно, как будто я была сделана из стекла. И я позволила себе утонуть в этом объятии. Позволила себе поверить, что несмотря ни на что, у нас ещё есть шанс. Шанс на любовь. Пьеро не отходил от меня ни на шаг. Он сидел у моей кровати, сжимая мою руку, смотрел на меня своими бездонными глазами, полными тревоги и чего-то ещё — чего-то тёплого и обжигающего. Я знала, что через пару часов у него рейс. Новый концерт, другая страна, обязательства, которые невозможно отменить. Но он даже не думал вставать. Словно боялся, что, если отпустит мою руку хоть на минуту, я исчезну. — Пьеро, тебе нужно ехать, — прошептала я, нежно коснувшись его лица. Он покачал головой. — Я никуда не поеду. Я останусь здесь. — Прошу... — я с трудом улыбнулась. — Позови моих родителей. Пусть они будут со мной. Тогда ты сможешь спокойно улететь. Я буду в надёжных руках. Он медлил. Его пальцы дрожали на моей щеке, и я видела, как трудно ему было отпускать. — Только если ты обещаешь... — его голос дрогнул. — Обещаешь мне, что будешь бороться. За нас. Я кивнула, потому что иначе он бы не ушёл. И через несколько минут мои родители были рядом, а Пьеро — любимый, родной — последний раз поцеловал мою руку, задержался взглядом на моём лице, будто запоминая каждую черту, и, с трудом сдерживая слёзы, вышел из палаты. Как только за ним закрылась дверь, я впервые позволила себе заплакать по-настоящему. Без сдерживания, без улыбок. Потому что я знала. Я знала правду, которую не могла ему сказать. Через час в палату вошёл врач. Я видела по его лицу: новости были плохими. Он говорил ровно, спокойно, профессионально, но каждое его слово било по мне, как по стеклу. Метастазы. Распад ткани. Печень почти не функционирует. Всё звучало как чужой сценарий, какой-то фильм, где главная героиня — не я. Я слушала его, будто издалека, как будто он говорил не со мной. Он ушёл, а я осталась сидеть в тишине, чувствуя, как моё тело словно наполняется тяжестью изнутри. Каждый вдох давался с трудом. Мои родители сидели рядом, держали меня за руки, гладили по волосам, что-то шептали. И всё, что я могла — это смотреть в потолок и пытаться не задохнуться от горечи. Несколько дней спустя меня выписали домой. Я переехала к родителям — в их дом с садом, с мягкими креслами, с запахом кофе по утрам. Там я чувствовала себя в безопасности. Там можно было быть слабой. Однажды утром, сидя у окна, укутавшись в старый шерстяной плед, я вдруг поняла. У меня совсем мало времени. Может быть, месяцы. Может быть, меньше. И я не могла — я не имела права — забрать это время у Пьеро. Не могла позволить ему видеть, как я угасаю. Видеть, как я слабею, как каждый день превращается в борьбу. Я не хотела, чтобы его любовь смешивалась с жалостью. Я не хотела, чтобы он запомнил меня такой. Он заслуживал счастья. Жизни. Будущего. Я закрыла глаза, позволив слезам течь по щекам. Не от страха. Не от боли. А от того, что мне придётся отпустить его. Любовь — это не только держать за руку. Иногда любовь — это уметь отпустить.