Я люблю тебя

Прошли дни. Потом недели. Пьеро звонил. Писал. Я видела его имя на экране, и сердце моё каждый раз болезненно сжималось в кулак. Но я не отвечала. Не могла. Иногда отец, заходя в галерею по делам, приносил мне маленькие записки от него. Почерк Пьеро был такой родной: нервный, торопливый, будто он спешил сказать мне всё, пока не стало слишком поздно. Я читала их дрожащими руками, снова и снова, пока чернила не начинали расплываться от слёз. "Почему ты молчишь?" "Я скучаю по тебе." "Я вернулся, я рядом. Пожалуйста, позвони мне." Каждая строчка разрывала меня на части. Но я оставалась в тишине. Мне становилось всё хуже. Как будто кто-то незаметно нажал на невидимую кнопку внутри меня — и всё сразу изменилось. Цвета стали тусклыми. Звуки — глухими. А тело казалось залитым свинцом, тяжёлым, неповоротливым. Даже самый простой шаг давался с усилием. Даже вдох становился испытанием. Джанлука тоже звонил. Анна — моя лучшая подруга — стучалась в закрытые двери моего сознания, находила способы связаться через телефон моей мамы, приезжала без приглашения. Она садилась на краешек моей кровати, брала мою руку в свои тёплые ладони и уговаривала: — Скай, ты не имеешь права лишать его права быть рядом. Ты должна дать ему выбор. Я молча смотрела в окно, на пустое небо за стеклом, и не находила в себе сил что-то сказать в ответ. Как можно объяснить, что я делала это именно из любви? Были дни... странные дни, когда я вдруг чувствовала прилив сил. Когда мир снова казался ярким. Когда я просыпалась утром и мне казалось, что болезнь отступила. Я ходила по дому, мечтала, строила планы, даже позволяла себе наивные мечты — о будущем, в котором Пьеро и я вместе. И это было самое жестокое. Потому что с каждым таким днём надежды боль от потери становилась только острее. Иногда я набиралась сил и шла в галерею. Садилась на холодный деревянный пол, именно туда, где мы с Пьеро когда-то сидели бок о бок, болтая и смеясь, смешивая краски на огромном белом полотне. Я доставала блокнот, акварели, мелки — всё, что попадалось под руку. И рисовала. Рисовала наши мечты. Нашу любовь. Наши несбывшиеся завтра. И в эти моменты я чувствовала себя живой. Настоящей. Краска пачкала пальцы, размазывалась по щекам, слёзы падали прямо на бумагу, превращаясь в крошечные солёные пятна — и всё это вместе становилось искусством. Искусством моей боли. Иногда я закрывала глаза и представляла: Как Пьеро входит в галерею. Как тихо подходит ко мне. Как садится рядом. Как обнимает. И я знала — где-то там, за дверью, он всё ещё ждал. Но я не могла впустить его в свой закат. Я любила его слишком сильно, чтобы позволить ему увязнуть в этой медленной, неумолимой потере. И потому я оставалась в тишине. Со своей болью. Со своими картинами. Со своими воспоминаниями о любви, которая стала для меня всем. Я не могла просто сидеть дома. Даже врач сказал: свежий воздух полезен. Немного двигаться — необходимо. И в тот день, когда солнце уже клонилось к закату, я снова пришла в галерею. Внутри было тихо, только лёгкий скрип половиц под ногами и еле слышное шуршание моих шагов. Я сняла обувь, словно возвращаясь туда, где было безопасно, и села прямо на пол. Мой блокнот лежал рядом. Краски. Пустой лист. Но я не могла рисовать. Просто сидела, обняв колени руками, и смотрела на бледное пятно света, которое заходящее солнце рисовало на полу. А потом… слёзы. Одна. Потом другая. Они стекали медленно, беззвучно, как дождь в безветренную ночь. Я даже не заметила, как открылась дверь. И только когда в галерее стало чуть теплее, я подняла глаза. Он стоял там. Пьеро. Просто стоял, высокий, в чёрной куртке, с глазами, полными эмоций. Его волосы были чуть растрепаны, щёки порозовели от прохлады улицы. И на миг я подумала, что это просто мечта. Что я выдумала его. Мы смотрели друг на друга, как два человека, пережившие ураган, но всё ещё стоящие на ногах. Время замерло. Пьеро медленно подошёл ко мне. Сел рядом, ничего не говоря. Протянул руку и нежно, почти благоговейно, стёр слезу с моего лица большим пальцем. Его ладонь была тёплой, живой, родной. Я зажмурилась, вдыхая его запах — смесь дорогого парфюма, кожи и чего-то непередаваемо родного. Он долго смотрел на меня. Так, словно пытался запомнить каждую черту, каждую тень на моём лице. И потом, очень тихо, шёпотом, чтобы услышала только я, он сказал: — Я люблю тебя. Эти три слова, такие простые, такие мощные, обрушились на меня лавиной. Они согрели каждую клеточку, растопили лёд, который я сама себе выстроила вокруг сердца. Они были как спасение. Я закрыла глаза, сжала его руку в своих пальцах. — Я боялась, — выдохнула я. — Но бояться потерять тебя ещё больнее. Он чуть усмехнулся, и в этой улыбке было столько боли и нежности, что у меня снова защипало глаза. — Я никуда не уйду, Скай. Даже если ты гонишь меня. Даже если молчишь. Даже если весь мир против нас. Он притянул меня к себе, укутал своими руками, как будто хотел спрятать от всех бед. И я позволила себе, впервые за долгое время, расслабиться. Просто быть рядом с ним. Просто дышать. Мы сидели так, молча, под мягким золотистым светом умирающего дня. И я поняла: иногда, любовь — это не обещания. Это не слова. Любовь — это кто-то, кто приходит, когда ты уже не ждёшь. Кто-то, кто остаётся, даже когда ты сам уже не веришь, что это возможно. Впервые за долгие недели я вернулась в свою квартиру. Всё было так же, как я оставила: тишина, лёгкий запах воска и старых книг, мои картины на стенах. Но теперь со мной был Пьеро. Он снял куртку и повесил её на спинку кресла, оглядываясь вокруг с лёгкой улыбкой. Я чувствовала, как моё сердце бьётся быстрее просто от того, что он здесь — Включишь музыку? — попросила я, указывая на старый проигрыватель в углу. — Там пластинка уже стоит. Пьеро с улыбкой подошёл к нему, ловко поставил иглу на винил. В комнате заиграла мягкая, тёплая мелодия, полная воспоминаний. Я опустилась на пол в зале, обняв колени, и Пьеро сразу сел рядом. Он протянул руку, взял мою ладонь в свою. — Расскажи, — попросила я. — Как был тур? Его глаза вспыхнули живостью. — Иньяцио, как всегда, шутил до слёз. — Он усмехнулся, вспоминая. — Однажды перед выходом на сцену он спрятал мои очки. Я искал их по всей гримёрке, а он, оказывается, повесил их на микрофон. Прямо перед публикой. Я засмеялась, представляя эту картину. — А Джанлука? — спросила я, улыбаясь. — Джанлука всё пытался научить меня играть на гитаре за кулисами. — Пьеро покачал головой. — Безуспешно. Мне кажется, он уже смирился. Мы оба засмеялись, а потом он вдруг замолчал, стал серьёзным. — Но что бы ни происходило… — Он посмотрел на меня долгим взглядом. — Я постоянно думал о тебе, Скай. Моё сердце дрогнуло. Я отвела взгляд, собираясь с силами, потому что знала: я должна сказать ему правду. Здесь и сейчас. — Пьеро... — тихо начала я, сжимая его руку. — Я должна рассказать тебе кое-что. Он сразу стал внимательнее. Я глубоко вдохнула. — Когда мне было двадцать один, мне поставили диагноз. Рак печени.Я жила с этим уже пять лет. Иногда казалось, что я побеждаю. Иногда — что проигрываю. Но сейчас… — мой голос дрогнул, я опустила голову. — Сейчас я чувствую, что мне осталось совсем немного. Пьеро не дал мне уйти в эту боль. Он поднял моё лицо за подбородок, посмотрел в глаза. — Тогда я сделаю всё, чтобы это "немного" стало "долго". — Его голос был твёрдым. — Всё, что в моих силах. Я не смогла сдержать слёз, но на этот раз это были слёзы благодарности. Я встала и подошла к полке. Достала свой старый блокнот, потрёпанный временем. — Я написала это... — я села рядом с ним, открывая первую страницу. — Десять желаний. То, что я хотела успеть сделать. Пьеро наклонился посмотреть. Он усмехнулся, читая вслух: — «Посетить концерт Il Volo». Я засмеялась сквозь слёзы. Он повернулся ко мне, глаза светились теплом. — Ну, этот пункт точно выполнен. — улыбнулся он. Я взяла ручку, открыла другую страницу. Там, среди других пунктов, был один: «Влюбиться по-настоящему». Я аккуратно поставила галочку напротив него. И, улыбаясь сквозь комок в горле, посмотрела ему в глаза. — Я люблю тебя, Пьеро, — сказала я. Он не ответил словами. Он просто обнял меня, крепко, надёжно, так, как обнимают самое дорогое. И в этом объятии я знала: сколько бы времени мне ни оставалось, я буду жить по-настоящему. Я всё ещё держала блокнот в руках, когда Пьеро вдруг наклонился ближе, скользнул пальцем по списку и, смеясь, прочитал вслух: — «Заняться сексом на море». Он хмыкнул. — Да хоть сейчас! — подмигнул он мне, вызывая у меня взрыв смеха и лёгкий румянец. Он взял меня за руку, легко поднял на ноги. — Пошли. Мы исполним всё. До последнего пункта. Обещаю. Я засмеялась, но послушно пошла за ним. Через несколько минут мы уже мчались по ночной дороге. Пьеро держал руль одной рукой, а другой нежно касался моей ладони, время от времени поглядывая на меня с такой нежностью, что я едва сдерживала слёзы. Мы разговаривали всю дорогу — вспоминали всё: смешные случаи, мечты, даже страшные моменты, через которые пришлось пройти. Я забыла о болезни, о страхах, обо всём, кроме него и этой ночи. Когда мы наконец доехали до побережья, луна серебрила воду, а лёгкий ветер шевелил волосы. — Идеально, — прошептал Пьеро. Мы сбросили обувь и пошли по холодному мокрому песку босыми ногами, держась за руки, смеясь, как дети. Я плескала воду на него, он притворно возмущался, а потом резко поднял меня на руки и закружил. Я закричала от неожиданности и смеялась так, как давно не смеялась. Мы упали на песок, запыхавшиеся, мокрые, но безумно счастливые. Пьеро прижал меня к себе, его глаза блестели. — Ты моя жизнь, Скай, — прошептал он. И прежде чем я успела что-то ответить, его губы накрыли мои в поцелуе. Поцелуй был нежным, но в нём скрывалась такая сила, такая жажда жизни, что я растворилась в нём, как в тёплой воде. Его руки скользили по моему телу, чувственные, тёплые, бережные. Я чувствовала, как его дыхание учащается. Я перевернулась, оседлав его, и стала целовать его шею, его грудь, чувствуя, как его кожа покрывается мурашками. Пьеро приподнялся навстречу моим поцелуям, его пальцы зарылись в мои волосы. Он опрокинул меня назад, нежно удерживая. Его ладони скользили по моим рёбрам, по талии, обнимая, лаская. Я задыхалась от счастья, от нежности, от ощущения, что я здесь, живая, любимая. Мы медленно, без спешки, раздевали друг друга, позволяя каждому прикосновению прожигать кожу. Тёплый ночной воздух окутывал нас, волны негромко плескались рядом. Когда Пьеро вошёл в меня, это было как возвращение домой. Мы двигались в унисон, нежно, чувственно, будто наши тела разговаривали без слов. Я чувствовала его тепло, его силу, его любовь в каждом движении, в каждом вздохе. Он шептал моё имя сквозь поцелуи, гладил мои волосы, держал меня, словно боялся отпустить хоть на секунду. Это была не просто ночь любви. Это было наше обещание жить до последнего вздоха. Когда всё закончилось, мы лежали на песке, я на его груди, слушая, как бьётся его сердце. И я знала — этот момент останется в моей памяти навсегда. Я проснулась от лёгкого ветра, который трепал мои волосы. Рассвет только начинался — нежный, золотой, с лёгкой прохладой. Я лежала, укрывшись пиджаком Пьеро, прижавшись к его груди. Он спал, дыша спокойно и ровно, его руки всё ещё обнимали меня, словно он даже во сне боялся меня отпустить. Я осторожно подняла голову, чтобы посмотреть на него. В этот момент он открыл глаза — тёплые, ещё чуть сонные, но такие родные. Он улыбнулся и погладил меня по щеке. — Знаешь, — прошептал он, голос ещё хриплый от сна, — я рад, что «заняться сексом на море» был в твоём списке желаний. Он усмехнулся и коснулся моего лба своим. Я рассмеялась, спрятав лицо у него на груди, чувствуя, как сердце моё наполняется таким счастьем, которое сложно было описать словами. Обратная дорога домой была похожа на приключение. Пьеро включил музыку погромче, и мы, смеясь, пели всё подряд — от старых итальянских баллад до поп-песен. Когда в колонках заиграло Grande Amore, я, не сдержавшись, начала петь, крича в окно на весь мир, размахивая руками. Пьеро посмотрел на меня и засмеялся. Я поймала его взгляд и вдруг осознала — этот мужчина, песни которого я слушала когда-то, мечтая о чём-то большем, сейчас сидит рядом со мной, держит меня за руку, смотрит так, словно я — весь его мир. И мне захотелось плакать от счастья. Когда мы добрались до моей квартиры, Пьеро заявил: — Я сам приготовлю нам завтрак! Я с сомнением посмотрела на него, но промолчала. Через двадцать минут кухня была окутана ароматом... скажем так, очень странного омлета. Когда я попробовала кусочек, я едва не рассмеялась. — Хм... оригинально, — промямлила я, сдерживая улыбку. Пьеро понял всё по моему лицу, засмеялся и сказал: — Ладно, сдаюсь. Закажем кофе и круассаны! Он быстро оформил заказ, потом обнял меня сзади, положив подбородок на моё плечо. — Мне нужно уйти на пару часов, — тихо сказал он. — Но вечером... приходи на концерт. Обязательно. И родителей возьми. Я кивнула, не в силах скрыть радость. Когда он ушёл, я осталась одна в квартире, огляделась вокруг. Всё казалось нереальным. Будто кто-то подарил мне ещё один шанс жить, чувствовать, любить. Я опустилась на диван, обняв подушку, и, закрыв глаза, прошептала: — Спасибо... Спасибо судьбе за этого человека. За его смех, за его тёплые руки, за его бесконечное терпение и за любовь, которую он мне дарил. Я не знала, сколько мне отведено времени. Но знала точно: я счастлива. И это чувство было бесценным. Весь день я ловила себя на том, что улыбаюсь без причины. Иногда сердце начинало биться быстрее, будто предвкушая что-то особенное. Я сидела на кровати, рассматривая платья, не зная, какое выбрать. Хотелось выглядеть хорошо, но в то же время оставаться собой — простой, настоящей. Мама зашла в комнату и, увидев меня задумчивой, мягко улыбнулась. — Помочь выбрать? — спросила она, присаживаясь рядом. Я кивнула, и мы вместе перебрали весь гардероб, смеясь и вспоминая, как я в детстве наряжалась в мамины старые платья. В итоге я выбрала лёгкое кремовое платье, простое, но очень нежное, с открытыми плечами. Папа в это время тоже собирался. Он хоть и ворчал, что "концерты — не его дело", но по его глазам я видела: он рад быть рядом. Мы выехали заранее, боясь опоздать. В машине стояла тихая музыка, но все молчали — в этом молчании было тепло и что-то важное, непередаваемое словами. Когда мы подъехали к концертному залу, я увидела длинные очереди людей. Свет фонарей, возбужденные лица, шум голосов — всё это смешивалось в один живой, пульсирующий поток. Мы прошли внутрь и нашли свои места — удивительно хорошие, совсем недалеко от сцены. Свет в зале потух. На секунду всё замерло. И вдруг заиграла музыка. Я затаила дыхание, когда увидела, как на сцену вышли они — Il Volo. Такие родные. Такие настоящие. И вот он — Пьеро. В строгом чёрном костюме, с лёгкой небрежностью в волосах. Его взгляд сразу же нашёл меня в толпе. Наши глаза встретились. И в тот момент мир вокруг перестал существовать. Он улыбнулся — той самой, искренней, немного озорной улыбкой, от которой у меня сжималось сердце. А потом... он начал петь. Я слушала его голос, чувствуя, как каждая нота проникает в самую глубину моей души. Он смотрел на меня почти всё время. Будто каждая строчка была только для меня. Когда началась Grande Amore, я уже не могла сдерживать слёз. Я пела вместе с ними, шептала слова, которые знала наизусть. Папа с мамой держали меня за руки. Я чувствовала их поддержку, их любовь. И была им бесконечно благодарна. В какой-то момент Пьеро сделал несколько шагов к краю сцены, ближе к нам. Он посмотрел прямо в мои глаза... И, улыбнувшись, послал мне едва заметный воздушный поцелуй. Моё сердце дрогнуло. Весь концерт прошёл как во сне. Только ближе к концу я поняла, насколько счастлива была здесь и сейчас. После финальной песни весь зал взорвался аплодисментами. Люди вставали со своих мест, кричали, свистели, благодарили. Я тоже встала, аплодируя изо всех сил. Слёзы текли по щекам, но это были слёзы радости. Когда всё закончилось и толпа начала расходиться, я всё ещё стояла, не в силах пошевелиться. Папа обнял меня за плечи. — Ты молодец, — тихо сказал он. В этот момент к нам через толпу пробрался кто-то. Я увидела знакомую фигуру — Пьеро. Он не обращал внимания ни на кого. Просто шёл ко мне. Когда он подошёл, я почти не верила глазам. Он молча обнял меня, крепко, всем телом, словно боялся, что я исчезну. Я слышала, как учащённо бьётся его сердце. — Спасибо, что пришла, — прошептал он мне на ухо. — Ты не представляешь, как это важно для меня. Я прижалась к нему сильнее, чувствуя, что моё место — здесь, в его объятиях. Пьеро посмотрел на моих родителей. — Спасибо вам, что вы пришли, — сказал он, тепло улыбаясь им. Мама кивнула, и я увидела, как её глаза увлажнились. Папа кивнул, пожал ему руку — и в этом молчаливом жесте было всё: уважение, доверие и благодарность. В ту ночь я знала: какая бы ни была моя судьба, я уже была самой счастливой на свете. Потому что любила. И была любима. После концерта, когда люди постепенно расходились, Пьеро вдруг повернулся к моим родителям и, слегка волнуясь, сказал: — Может, поужинаем вместе? Я знаю одно место неподалёку… Очень уютное. Мама с папой переглянулись. Я заметила, как мама мягко улыбнулась, а папа чуть нахмурился, но кивнул. — Почему бы и нет, — сказал он. Я почувствовала, как внутри всё сжалось от волнения. Мне казалось, что ужин с родителями и Пьеро будет каким-то странным, натянутым. Но я ошибалась. Мы приехали в маленький ресторан с тёплым светом и деревянной мебелью. Там пахло свежим хлебом, оливковым маслом и тёплыми специями. Сначала разговор действительно шёл туго. Мама старалась поддерживать его, а папа в основном молчал, изучающе глядя на Пьеро. Но потом случилось что-то удивительное. Пьеро заговорил так просто, так искренне. Он рассказывал о гастролях, о том, как однажды они с Иньяцио заблудились в Париже и ели круассаны в каком-то маленьком кафе, потому что не смогли найти дорогу в отель. Мама засмеялась. Папа усмехнулся. А потом Пьеро вдруг очень серьёзно посмотрел на моих родителей и сказал: — Я знаю, что вы, беспокоитесь. И я хочу, чтобы вы знали: если понадобится помощь — любая — я рядом. Финансовая, медицинская... У меня есть связи, я знаю хороших врачей в разных странах. Просто скажите. Я сделаю всё, что в моих силах. Мама опустила глаза, стискивая салфетку в руках. Папа долго смотрел на Пьеро, а потом тихо сказал: — Спасибо. Это было простое слово. Но я знала, сколько в нём было вложено. Когда ужин закончился, и родители поехали домой, мы остались вдвоём. Шли медленно по тёмной улице, освещённой только фонарями. Пьеро взял меня за руку. — Мне нужно тебе кое-что сказать, — начал он. Я повернулась к нему, сердце сжалось. — Пока я был в туре, — продолжил он, — я нашёл в Германии одну клинику. Очень хорошую. Там работают потрясающие специалисты. Я разговаривал с ними... Они готовы принять тебя.Готовы попробовать новые методы. Я остановилась. На секунду даже перестала дышать. — Пьеро... — сказала я тихо. — Пожалуйста, не надо. Он смотрел на меня, глаза были полны боли и надежды. — Почему? Скай, это шанс... Я покачала головой. — Это не лечится, — прошептала я. — Я живу с этим уже пять лет.Я знаю. И я не хочу провести оставшееся время в больницах. Под капельницами, в стерильных палатах, среди запаха лекарств. Я посмотрела в его глаза, чтобы он понял — правда понял. — Я хочу жить. По-настоящему. Я хочу гулять босиком по песку. Смеяться. Петь песни. Любить. Он закрыл глаза на секунду, будто борясь с собой. — Я просто не хочу тебя терять, — выдохнул он. Я подошла ближе и положила руки ему на грудь, чувствуя, как быстро бьётся его сердце. — Ты меня не теряешь, — шепнула я. — Я здесь. Сейчас. И каждый момент с тобой — бесценен. Мы стояли так посреди пустой улицы, в свете одинокого фонаря, пока весь мир не растворился где-то далеко.