Глава 3. Первый раунд

Кремль. Кабинет Сталина. 4 января 1944 года — Товарищ Сталин, — прервал тишину Молотов, — посол Тиунэ Сугихара сообщил мне что японская сторона хотела бы узнать ответ на свое предложение. Мы имеем возможность дать ответ что возможны определённые уступки. Как в целом, так и на основе совместной комиссии. Это однозначный ответ. Однако требуется уточнение: каков наш ответ по прекращению поддержки коммунистических движений на территориях, которые японцы считают своими «сферами интересов»? Он снял очки, протёр стекла, и добавил, уже мягче: — Прошу также утвердить рамочный список требований, которые мы, в свою очередь, выдвигаем. Без этого нельзя начинать торг. Сталин, не отвечая сразу, закурил трубку. Дым застыл в воздухе, как туман над фронтом. Он откинулся на спинку кресла, постучал мундштуком по пепельнице и перевёл взгляд на Жукова: — Что по линии обороны, товарищ Жуков? Маршал встал. Лицо суровое, сдержанное. — Начата переброска первых десяти дивизий к границе с Китаем. Ещё пяти — в Синьцзянь. Подготовка совместных учений с Монгольской народной армией уже ведётся. Мы действуем согласно установленным планам, однако перегруппировка армий с запада на восток займёт больше времени чем предполагалось. Однако настороженность японцев возрастёт. Это к лучшему. Сталин кивнул. Затем перевёл взгляд на Маленкова. — Что скажете вы? Маленков, лоб в каплях пота, проговорил, заглядывая в записную книжку: — Возможная война на востоке потребует переброски производственных мощностей и мобилизации ресурса Урала и Сибири. Необходимо ускорить принятие Тувинской Народной Республики в состав РСФСР. Это упростит логистику в зоне потенциальных боевых действий и углубит тылы. Вопрос принципиальный. Пауза. Сталин затянулся. Потом, отложив трубку, заговорил, медленно, чётко: — Пишите, мы согласны на уступки в ряде направлений. Особенно в разделе сфер влияния Азии и Африки, вопросе координации действий в Европе и сдерживании США. Вместе с тем мы хотим включить возможность дополнительных условий по ходу переговоров. Важно, чтобы в документах это было прописано. Он сделал паузу и глухо добавил: — По поводу нейтральных территорий. Мы готовы рассмотреть все возможные страны где это было бы уместно в рамках наших договорённостей. Сталин поднял палец: — Взамен — отказ Японии от любых претензий на репарации с Германии. Существенные репарации с США. Признание всех наших территориальных приобретений. Прямое одобрение нашей политики в Восточной Европе. И расширение влияния на союзников по Восточному союзу. Включая Болгарию, Италию и её колонии, Де Голлевскую и Петеновскую Францию. Он опустил палец и тихо добавил: — Посмотрим что из этого выйдет. Лондон. 5 января 1944 года. Зал Большого Вестминстерского дворца. Снаружи шёл густой зимний дождь, как будто сама старая Европа оплакивала происходящее. Здание Парламента было затемнено, внутри — охрана, делегации, запах старого дерева, лака и гари ещё не остывшей истории. Адмирал Исороку Ямамото стоял у высокого окна, за которым серыми пятнами маячили колонны, фонари, дождевые струи и лица уставших прохожих. На нём — тёмно-синяя парадная форма Императорского флота, белые перчатки, золотые шнуры, лицо спокойное и закрытое, как поверхность океана перед бурей. Он медленно обернулся, переводя взгляд в главный зал, где представители европейских стран проигравшей стороны собирались, подписывая Акт о безоговорочной капитуляции перед державами Восточного союза. Стяг Британии сползал вниз по древку, рядом — флаги Швеции, Дании, Финляндии, Норвегии, Голландии, Бельгии, Польши, Германии, Люксембурга, Франции Де Голля, королевской Италии, Чехословакии, Венгрии, Румынии и Греции. Печальное шествие павших империй. Вот она — Европа. Вся. Сломанная, выгоревшая, но гордая до последнего. Сколько смертей, сколько обманов, сколько бесплодного упрямства привели её сюда. Он отметил про себя двоих итальянцев — представители королевского правительства сидели отдельно, подальше от делегации фашистской Италии, победоносной, уверенной, во главе с жёстким, сверкающим от золотого шитья министром. "Рим разделился. Переворот 25 июля 1943 года был смертельным ударом для королевской Италии. То, что не смогли сделать мы, сделали они сами. Кхм... Проклятый идиот, его же просили сменить фашистскую риторику на республиканскую. Похоже что советских агитаторов ждёт много работы чтобы объяснить подобный казус" Взгляд Ямамото задержался на делегации, сидевшей в полумраке зала — представителях Югославии. Несколько опрятных четников в королевской форме, и — почти незаметно — мальчик-подросток, хромающий на правую ногу, в слишком большом мундире. Андрей, последний из рода Карагеоргиевичей. "Сколько же он повидал... Его отца убили в Марселе, когда ему было всего 5 лет. А потом — май 1943 года, поворот в войне и призыв Петра к борьбе за русских. Ох, Пётр... Наивный мальчик-король. Сколько же жизней стоила эта роковая ошибка. Англичане уничтожили их всех. Его мать — мёртва. Братья — убиты или замучены в застенках. Принцесса Елизавета — убита, хоть и была ребёнком. В этом мире остался только Андрей. И один предатель Александр Павлов, нечистивый предатель что отрёкся от семьи и продолжил службу в ВВС. Какой урок для династий, что ставят ставку не на тот народ." Ямамото отвёл взгляд. Ему стало тяжело. Даже война, даже победа — не делает такие сцены приятными. В глубине зала, за тяжелыми портьерами, звучала негромкая музыка. Фуршетные столы ломились от угощений — венгерские паштеты, французские сыры, японский рис с угрём, армянский коньяк. Победители перемешались с побеждёнными, и каждый, казалось, пытался найти удобную точку равновесия между унижением и триумфом. Адмирал Исороку Ямамото стоял у высокого вазы с фруктами, задумчиво держа в руках фарфоровую чашку зелёного чая. Его лицо было спокойным, но внимательным. Он чутко улавливал изменения в атмосфере зала, как на мостике корабля — перемену ветра. К нему, почти неслышно, подошёл Хаим Вейцман — высокий, вежливый мужчина с умными усталыми глазами. Он поклонился чуть ниже, чем требовал этикет. — Адмирал Ямамото, — произнёс он по-английски с лёгким акцентом. — Позвольте поздравить вас… с завершением великой войны. — Господин Вейцман, — Ямамото ответил коротким кивком, — мир — это всегда больше, чем победа. Но я вас слушаю. — Позвольте, — продолжил Вейцман сдержанно, — обратиться к вам с просьбой. От имени моего народа. Мы надеемся, что теперь, после этой войны, восточные державы поддержат создание национального очага еврейского народа… на земле, которую он исконно населял. На земле обетованной. На территории подмандатной Палестины. Пауза. Ямамото поставил чашку. Его взгляд стал твёрже. Он говорил спокойно, без злобы, но не оставляя сомнений. — Нет. — Простой, прямой ответ прозвучал с холодной вежливостью. — Мы изучили этот вопрос. И считаем, что еврейский народ не может игнорировать интересы арабов только потому, что пять тысяч лет назад ваши предки пришли туда первыми. Или потому, что тысяча девятьсот лет назад вы восстали, проиграли, и были изгнаны. Он сделал короткую паузу. — Создание нового конфликта на Ближнем Востоке после одной из самых кровавых войн в истории — глупо и опасно. Поэтому Восточный союз принял следующее решение: государство для евреев будет создано. Но не в Палестине. Оно будет создано на Мадагаскаре. Вейцман побледнел. Вокруг них шум притих, как будто пространство отступило. Он с трудом произнёс: — Это… обречёт на уничтожение всё, что было построено в Палестине. Там уже есть общины. Святыни. Люди. Это… это утрата веры. Ямамото не отводил взгляда. — Мы понимаем катастрофу, произошедшую с еврейским народом. Мы не хотим второй подобной. Поэтому все местные жители Мадагаскара будут переселены. Мы создадим инфраструктуру, дороги, жильё. Это будет не тюрьма. Это будет новый дом. И он будет защищён. Он помолчал и добавил, уже мягче: — Что касается Иерусалима, Вифлеема, Назарета… Япония и Советский Союз выступят за международный режим управления, обеспечивающий свободный доступ к святыням для всех конфессий и народов. Мы уже работаем над этим механизмом. Молчание. Вейцман вздохнул, словно сбросил с плеч вековую тяжесть. Медленно, обречённо, но без сопротивления он сказал: — Если на то будет воля победителей… Они поклонились друг другу. Один — с уважением и скорбью. Другой — с твёрдостью и долей сочувствия. Фуршет постепенно угасал, как затихающий оркестр после финального аккорда. Победители расходились по заранее назначенным кабинетам. В этот момент к адмиралу Исороку Ямамото подошёл молодой японец в императорской форме с тёмной повязкой на рукаве. — Советник, — склонившись вполголоса произнёс он по-японски, — кабинет и зал совещаний подготовлены. Советская делегация уже направляется. Ямамото кивнул, отбросив чаепитие. Его лицо вновь стало деловым, отстранённым. Он коротко кивнул офицеру и шагнул вперёд. По обе стороны массивных двойных лакированных дверей, украшенных львами Империи, застыли двое гвардейцев в белых перчатках и с арисаками на плечах. Командир гвардии выкрикнул короткую команду: — Ake-ro! Двери медленно раскрылись внутрь. Ямамото шагнул в кабинет. Едва он вошёл, за его спиной раздалась новая команда: — Toji-ro! Двери сомкнулись глухо и торжественно. С противоположного конца, через такой же высокий вход, в это же мгновение приближалась советская делегация. Советские гвардейцы, в шинелях с новыми погонами, вытянулись по стойке «смирно». Старший лейтенант гвардии отдал приказ: — Открыть двери! Блестящие латунные ручки повернулись, двери раскрылись — и в зал вошёл Вячеслав Молотов, строгий и сосредоточенный, с портфелем в руке и сдержанным выражением лица. Как только он пересёк порог, старший приказал: — Закрыть двери. Двери с тихим лязгом закрылись. Тяжёлая обшивка глушила звуки извне. Мир остался снаружи. Молотов и Ямамото подошли друг к другу и обменялись короткими, почти церемониальными поклонами. — Адмирал, — спокойно начал Молотов, — мы сожалеем, что встречаемся в Лондоне, но рады, что встречаемся как победители. — Господин министр, — столь же ровно ответил Ямамото, — в истории важно не где ты стоишь, а кто стоит рядом с тобой. Сегодня Восток определяет горизонт. Они прошли к овальному столу, застланному зелёным сукном. На нём уже лежали папки с картами: Европа, Африка, Азия, Северная Америка. На некоторых — карандашные пометки, на других — печати с иероглифами и кириллицей. Начиналась главная часть — раздел мира.

***

— Итак, — начал Молотов. — Советский Союз желает официального признания своей сферы интересов в Восточной Европе: Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Югославия, Финляндия и Греция. Он поднял взгляд. — Германия подлежит полной оккупации и разоружению. СССР оккупирует её целиком. Репарации — существенные. Территориально — восстановление границ СССР по состоянию на 1941 год плюс Восточная Пруссия как новая Советская область. Ямамото сделал отметку на карте. — Принято к сведению. — Также мы желаем видеть Болгарию в зоне нашего влияния. Албания — независима. Италия должна быть очищена от фашизма. То же самое — Испания, Португалия. Также, мы отвергаем Индию в сфере интересоа исключительно Японии. Ямамото промолчал. — Япония настаивает на признании всех государств Восточно-Азиатской сферы сопроцветания: Индонезия, Филиппины, Вьетнам, Лаос, Камбоджа, Таиланд, Бирма, Индия и Китайское правительство господина Ван Цзинвэя. Мы признаём их как союзников, а не марионеток. Также — подтверждение влияния Империи в Южной Америке. — Южная Америка? — удивлённо приподнял бровь Молотов. — Мы говорим не только о праве устанавливать торговые и военные базы, но и влиянии на политику этих стран. Также мы требуем чтобы Советский Союз признал Синьцзянь как свою часть в виде Уйгурской Советской Социалистической Республики. — Вы хотите расчленить Китай. — осенило Молотова — Китай господина Ван Цзинвэя мы не признаём. Там должны пройти выборы. Ямамото помрачнел. — Мы потеряли полтора миллиона солдат в Китае. При всем уважении, мы не собираемся отдавать эту землю Советской России. Индия остаётся про-японской. — В таком случае, — резко сказал Молотов, — Персия входит в нашу сферу. Адмирал склонился над картой. Затем поднял голову. — Персию — забирайте, отдадим вам в довесок Ирак и Сирию. Но при этом вы берёте ответственность за курдов, ассирийцев, халдеев и алавитов. Вы должны взять отвественность за недопущение потенциальных конфликтов в будущем. Самый большой народ без государства будет вашей заботой. — Вы закрасили Ливан как вашу зону... — Он остаётся нашим, мы очистим его от мусульман и превратим в чисто христианское образование на ближнем востоке. Разумеется вы нам в этом поможете. — Каким образом? — Разумеется переселением христиан Сирии в Ливан и мусульман в Сирию. — Афганистан? — Молотов постучал карандашом. Ямамото взглянул на карту затем сказал: — Афганистан — нейтрален как и предлагали изначально, но в границах Пуштунистана как восточная граница плюс индийская часть Белуджистана для выхода в море. Таким образом мы изолируем нашу Индию от вашей Персии. — Тогда, — спокойно заключил Молотов, — Остается Китай, Болгария и Югославия. — А Тибет? — уточнил Ямамото. — Нейтральный. Без советского вмешательства. Они обменялись взглядами. Два глобальных блока, два континента, две тени, упавшие на мир. — Всё это должно быть оформлено письменно, — тихо произнёс Молотов. — Будет, — коротко ответил Ямамото. Они встали, обменялись рукопожатиями. Первый раунд переговоров завершен. Первые три подводных камня определены. Самый большой из них Китай, с ним нужно что-то решать... Южные предгорья Шэньси. 6 января 1944 года. Полдень. Смерть. Она была здесь. Она лежала под снегом, врывалась в лёгкие с каждым вдохом, витала между деревьями и холмами. Мы ехали сквозь неё, в сопровождении бойцов Розанова. Ни один не шутил, не курил, не сплевывал на землю — слишком много зверств для хорошего настроения. Здесь даже снег был серым, как саван. Вдоль дороги — остовы сожжённых грузовиков, проржавевшие корпуса танков, вмерзшие в землю трактора с вывернутыми гусеницами. "Маньчжурцы" шептали — овраги и канавы тут забиты мёртвыми. Иногда снег чуть проваливался — и под ним угадывалась дряблая плоть или торчащий обломок человеческой кости. Самое ужасное началось после того, как пал Чунцин. Тогда, 18 мая, страна хрустнула — как тростинка под ногой. Всё, что держалось на честном слове, надрыве, на патриотизме — осыпалось прахом. Гоминьдан рухнул. Армия, не получившая приказа, превратилась в стадо. Сначала побежали дезертиры — вооружённые, обозлённые, голодные. Потом пришли японцы — организованно, методично, без спешки. А за ними — коллаборационисты, как рвань, стекавшаяся за победителем. Странный парадокс, обычно впереди пускают таких предателей, но возможно в этом был какой-то иной смысл. Картины, что описывали белогвардейцы, были не преувеличением. Это было — ад. Убивали всех — от младенцев до стариков. Без слов, без причин. Насиловали всех, уносили всё что могли унести. Всё, что нельзя было унести, сжигали. Горели деревни, горели леса, где прятались беженцы. Гнили поля с неубранным рисом. Китайская земля перестала быть матерью, она стала могилой для своих детей. Дезертиры Гоминьдана творили такое, что, когда приходили коллаборационисты Ван Цзинвэя — их встречали, как избавителей. Они говорили о мире. О спокойствии. Даже если это был мир под пятой японского сапога — он был миром. Народ Китая — измученный и усталый, выдохшийся и потерявший надежду — больше не хотел войны. Он хотел, чтобы кошмар закончился. Чтобы смерть перестала приходить каждую ночь. Сколько погибло? Двадцать миллионов? Тридцать? Сорок? А может — все пятьдесят? Мы ехали через эту страну-призрак. Через её обугленные останки. И всё равно ехали — в Китай непокорённый. В тот, что остался свободным. В Китай революционный, который ещё может драться, ещё может победить. Похоже что для кого-то слово - Китай всё еще имело значение. По заветам Сунь Ятсена, а не по присяге японцам. Не Чан Кайши и его прогнившее от коррупции и страха окружение. Не марионеточный Нанкин. А тот Китай, что умирает, но не сдаётся еще жив. Трудно было верить в это, глядя на то, что осталось от великой страны. Но мы верили. Сегодня 6 января. За теми холмами — граница Особого Китайского района. Мы почти у цели. Пусть всё это было не зря.