Глава 4. Выбор

Южные предгорья Шэньси. 6 января 1944 года. Закат. Солнце садилось за зубчатые силуэты гор, разливая по небу густую охру, как кровь, растекшуюся по снегу. Последние лучи выхватывали фигуры людей у подножия холма, где шоссе переходило в заснеженную тропу, ведущую в зону Особого Китайского района. Юрий Чудов стоял в тени полуголого дерева, на ветвях которого висели льдинки, будто кристаллизованные слёзы. Слева — его отряд, справа — в строю, будто на последней проверке, бойцы Розанова. Устало, молча, без прощальных слов. Только Анатолий Розанов шагнул вперёд. — Ну что, лейтенант, — сказал он, взглянув на Юрия исподлобья. — Здесь наши пути расходятся. Сопровождение окончено. Юрий протянул руку — крепкую, закованную в перчатку. Розанов пожал, коротко, крепко. — Спасибо, что ускорили наш поход, — сказал Юрий. Розанов хмыкнул. — Нам не жалко. Раньше нам всегда казалось что хуже чем в России в годы гражданской быть не может, но мы ошибались. Китайские места во много раз хуже и опаснее. Японцы хотели показать вам что бывает с врагами Империи, но вместе с тем они просили передать что не имеют никаких претензий к советам и открыты к сотрудничеству. — Хорошо, будем знать. А куда вы теперь? — спросил Юрий, не отпуская руку. — В Харбин. В Маньчжурию. — коротко бросил Розанов. — Русских вывезли из Туркестана ещё в сорок втором. Казаки, эмигранты — всех, кого могли. Здесь мы просто дожидались вас. Что будет дальше — одному Богу известно. Он помолчал, будто собирался добавить что-то ещё, но не стал. Только посмотрел вдаль — туда, где в сумерках загорались редкие китайские огоньки. — Ты... — начал Юрий, — как относишься ко всему этому? К союзу с японцами? Розанов на секунду прикрыл глаза. — Я офицер. Я выполняю приказы. А свои размышления оставляю при себе... Но тебе скажу одно — не верю я в их дружбу. Они говорят об интересах русских вне России, предлагают странные проекты, что-то обещают, делают и выдумывают, однако складывается ощущение что они просто собирают всех в Маньчжурии. Юрий кивнул. Он понимал — перед ним офицер которому нужно все и сразу. — Удачи вам, — сказал Розанов. — И вам, Анатолий Григорьевич. Они не обнимались. Не хлопали друг друга по плечу. Только коротко кивнули. Словно два офицера, встретившиеся в другой жизни — и в другой войне. Розанов поднял руку, подал знак — и его бойцы один за другим скрылись за перевалом. Снег продолжал идти — мелкий, рассеянный. Солнце окончательно село.

***

Переход через границу Особого района. Поздний вечер. Группа Чудова решила перейти через блокпост который контролировали исключительно советские специалисты — их опознали по чёрным шинелям с белыми опознавателями. Пройдя стандартную проверку паролем он наконец встретились с советскими представителями. Их возглавлял Пётр Власов — крупный, мрачный мужчина с грубым лицом, в шапке-ушанке и кожаных перчатках. Юрий молча протянул ему металлический тубус. — Приказано было только дойти и доставить это. Механизм внутри — на случай чего. Взведён. Власов не сказал ни слова. Отнёсся к тубусу, как к змеиной голове. Осторожно открыл, сломал пломбу, вытащил документ. Несколько минут он читал, не поднимая глаз. Затем медленно выдохнул. Бумага задрожала в его руках. — Ну и влипли мы, — прошептал он. Потом поднял взгляд: — Чудов. Собирай своих. Немедленно. Приказ прямой на ликвидацию Мао. Полномочия у меня неограниченные. Двоевластие — кончено. Надо дать японцам понять, что мы контролируем ситуацию. А в идеале — новый глава КНР должен быть управляемым и готов отправиться в Москву. Юрий молча кивнул. — Учтите, японцы настроены на диалог. Если сможете выбрать нового начальника — согласуйте с японцами возможность посадки транспортника, уверен они не откажут. Власов молчал. Потом кивнул. — Ладно. Сразу после ликвидации, валите через восточные переходы.

***

Ветер гнал по стенам резиденции тень — как будто сама ночь пришла в обличье врага. Группа Чудова вошла без единого звука. Трое охранников были устранены почти бесшумно. Мао проснулся — но не успел ни крикнуть, ни дотянуться до револьвера. Пуля пробила ему висок. Всё было закончено за две с половиной минуты. На стене — карта Китая. На столе — томик Конфуция. Мао упал лицом вниз, на текст о милосердии. — Теперь ходу! Они вышли через заднюю калитку. Через полтора часа были уже у японского контрольно-пропускного пункта. Им навстречу шагнули императорские гвардейцы — обмотки на ногах как у самураев, блестящие штыки. Впереди — молодой человек в безупречно белом кителе, с лицом почти мальчика. В чертах его — что-то хрупкое, но вместе с тем несгибаемое. Юрий сразу понял — царская кровь. Парень склонил голову. — Ваша экспедиция в КНР уже... завершена? Юрий ответил: — Завершена. Надеюсь что у вас скоро запросят разрешение на пролёт самолёта. Вы не против? — Любые инициативы союзников мы будем приветствовать. — В таком случае мы возвращаемся на родину.

***

Берлин. 8 января 1944 года. Я снова в Берлине. Слова даются с трудом. Голос — будто чужой, хриплый, как будто он принадлежал другому человеку, прожившему целую вечность в тени, в нечеловеческом молчании. Но я жив. Я — Эрнст Тельман, и я в Берлине. Я вышел из концлагеря не как победитель, не как герой — а как свидетель падения. Моё освобождение не было триумфом. Оно было — странным, почти тихим. Сначала еда стала теплее. Потом — охранники начали говорить «господин Тельман», как будто забыли, что мы, коммунисты, товарищи, а не господа. В бараке стало тише. Воды — больше. Лекарства — вдруг появились. И я понял: они больше не боялись меня. Они боялись — чего-то другого. Во второй половине мая сорок третьего начались настоящие перемены. Мне приносили газеты. Меня вызывали к "особым людям" в форме, часто даже не из охраны лагеря. Генералы, полковники — слишком чистые для грязной работы. Они говорили о будущем Европы, о неизбежности конца. Они предлагали мне сотрудничество. Сотрудничество? С ними? С теми, кто запер меня, убил моих товарищей, растоптал всё, за что я боролся? Я не дал им ни слова. Только тишину. А в глазах — столько ненависти, сколько мог унести человек, не сломленный цепями. Когда пришло известие о капитуляции, я... не радовался. Это было странное чувство. Стыдное, не коммунистическое. Печаль. Не по рейху, но по Германии. По её народу. По тем, кого снова обманули — только теперь не лозунгами, а тишиной. Слишком многие умерли. Слишком многое было разрушено. И всё — зря. Я думал: а что теперь? Я шёл по улицам Берлина — чужого и испуганного. Старые женщины смотрели исподлобья. Мужчины прятались, курили в подворотнях. Никто не верил. Никто не надеялся. Столица — без будущего. И я знал: если мы, коммунисты, не соберёмся — Германию снова продадут. На этот раз — не нацисты, а либералы, генералы, соглашатели. Или американцы с англичанами. Или, хуже всего — наши же бывшие "лоялисты", которые побегут ко всем, кто пообещает кусок хлеба и мнимую "стабильность". Но я здесь. Вальтер обещал догнать меня когда закончит дела в Бухенвальде. Где-то в этом городе — живы те, кто ждал. Кто сохранил партбилеты. Кто хоронил "Красное знамя" под половицами. Кто передавал детям фамилии погибших товарищей, как молитвы. Кто помнит Маркса, Либкнехта, Розу. Мы снова соберёмся. Мы воссоздадим Коммунистическую партию Германии. Не для мести. Для дела. Для социалистической республики. Для единой Германии — Красной, справедливой, народной. И пусть этот город пока принадлежит мёртвым — мы вернём его живым.

***

Берлин. 10 января 1944 года. Под вечер. Город дышал гарью и страхом. Улицы были пусты, как перед воздушным налётом — но теперь не было сирен. Только ветер. И тишина, в которой даже шаг звучал, как выстрел. На дворе был январь, но снега почти не было. Только серые разводы грязи и сажи на обуглённом асфальте. В центре, возле старого здания почтамта, когда-то мы клеили листовки. Теперь там осталась лишь тень на кирпичной стене. Я шёл вперёд — не один. Позади — их было двадцать. Потом — тридцать. Потом — больше пятидесяти. Они выходили из подвалов, из чёрных проёмов разрушенных домов, из переулков и убежищ, что стали их камерами и храмами. Кто-то был в изодранном пальто, кто-то — в лоскутной шинели без знаков различия. У одного на шее болтался медальон с портретом Либкнехта. У другой — самодельная красная повязка на рукаве. Она когда-то была пелёнкой. — Товарищ Тельман! — крикнули где-то сзади. Я не обернулся. Просто поднял руку. — Вперёд. Нас ждут. Мы шли по Унтер-ден-Линден — той самой, имперской, помпезной улице, где маршировали штурмовики. Теперь — пусто. Только разбитые окна, выбитые двери и чёрные силуэты на крышах — советские часовые. Они не стреляли. Просто смотрели. Кто-то, узнав меня, отдал честь. Я кивнул в ответ. Знамя — красное, сшитое вручную, было поднято над толпой. Оно дрожало в морозном воздухе, словно знало, что наступает новый этап. Не революция, не бунт — но возвращение. Возвращение нас — в сердце Германии. В её будущее. У здания бывшего Министерства просвещения стояли советские танки. На фасаде уже висел красный флаг с серпом и молотом. Один из младших офицеров, молодой русский с чёрными глазами, вышел вперёд, приложил руку к фуражке и спросил: — Кто вы такие? Я сделал шаг, устало выпрямившись. Ветер шевелил отросшие волосы и пробирался под ворот шинели. — Эрнст Тельман. Председатель Коммунистической партии Германии. Я вернулся. — То самый?! Из... из концлагеря? — Он растерялся, сделал шаг назад. — Простите... не знал... — Не надо. Теперь знаете. — Что вы хотите? — Нам нужно здание. Нам нужно печатать газету. Нам нужно связаться с Москвой. Нам нужно собрать съезд. — Сейчас вызову коменданта. — Передайте: немецкие коммунисты снова в строю. Мы готовы взять на себя судьбу этой земли. Под флагом Маркса. Под флагом Революции. Я обернулся. За моей спиной стояли те, кто выжил в пыточных, в гетто, в лагерях. Те, кого не сломили ни голод, ни предательство, ни страх. Теперь — они были свободны. Спустя час. Здание бывшего министерства пропаганды. Запах в комнате был тяжёлый — смесь сырой штукатурки, гари и крепкого табака. Окна были забиты фанерой, свет давала одна-единственная лампа под потолком. Комендант — полковник Красной Армии в выцветшей гимнастёрке с погонами — сидел у окна, закуривая "Казбек". Он молча протянул пачку Тельману. Тот отказался. — Значит, Тельман, — сказал комендант, выпуская дым. — Живой. Вышли, говорят. Эрнст молча кивнул. — Не подумайте дурного. Уважаем. Помним. Но у нас тут, как бы вам сказать… непростая обстановка. Полковник откинулся на стул, глядя в потолок. — Германия сдалась, но вермахт как курица без башки, по инерции бежит на запад. Вот дураки! Мы почти у Эльбы и это за 5 дней. Разоружение — вопрос дней, может недель. Но пока не будет полного разоружения — никаких экспериментов. Он взглянул на Тельмана, прищурившись. — Управление в нашей зоне остаётся за Временной администрацией. Военные комендатуры, особисты, комендатуры по продовольствию. Без партайгеноссе. Ни из подполья, ни из Москвы. Ферштейн? Ни вы, ни ваши люди пока не получите доступа к структурам власти. — А наша партия? — Тельман говорил тихо, но в голосе была сталь. — Коммунистическая партия Германии получит помещение. Бумагу. Одну типографию. Продовольственный паёк. Остальное — позже. Сейчас — время армии. Не обижайтесь, товарищ Тельман. Он потушил сигарету в жестяной банке из-под консервов. — Если будете мешать — будем вас охранять от самих себя. Я ясно говорю? Тельман кивнул. Встал. — Спасибо, товарищ комендант. Передайте в Москву, что мы на месте. Ждём дальнейших указаний. Полковник кивнул в ответ — то ли с уважением, то ли с облегчением. На улице шел мелкий, колючий снег. Он шёл медленно. Шаги глухо отдавались по выщербленным плитам. Рядом — двое молодых коммунистов в чёрном и сером пальто и армейских ботинках. Один — бывший столяр, другой — сын врача. Его люди. Живые. Он им нужен. А ему нечего им дать. Пока. "Они нас держат при себе — но не с собой. Не допускают к настоящей власти. Даже москвичам, которые жили с ними бок о бок в эвакуации — не доверяют. А что говорить про нас? Мы для них будто тени прошлого. Временные фигуры." Тельман остановился. Снег ложился на его плечи. В лицо дул ветер. Но мысли были острее ветра. "Но если СССР не даёт нам свободы действий… кто ещё может быть заинтересован в том, чтобы немецкие коммунисты вернули влияние?" Он прищурился. Восток. Япония. Победитель — пусть и чуждый, но в своих интересах способный использовать союзников. "Нельзя прятаться только за спиной Москвы. Наступает новый мир — и если мы хотим играть роль в судьбе Германии, мы должны искать выходы." Он развернулся и быстрым шагом пошёл обратно, в здание, что отдали под размещение «инициативной группы». — Товарищи! — выкрикнул он, вбегая в комнату, где полукругом сидели бывшие подпольщики. — Здесь есть кто-нибудь с контактами в Японии? Из толпы встал худощавый мужчина, с аккуратно причесанными волосами и ясным, осторожным взглядом. Эрих Корренс. Химик. — У тебя есть связи в Японии? — Да, — кивнул Корренс. — Мой друг Рихард Зорге. Мы были знакомы еще в первую мировую. Поддерживали связь, но потом он стал работать в Токио. Говорят, шпион, но я не верю. Он был патриот. И коммунист. — Каков его статус в Японии? — Тельман подошёл ближе. — Он был у журналистом, но по слухам неофициально работал пресс-секретарём при германском посольстве, так что я могу только гадать что с ним случилось после майского поворота в войне. В любом случае… я знаю, как выйти на круг знакомых. Через старый контакт в японской прессе. — Отлично, — Тельман сжал его плечо. — Тогда мы попробуем. Нам нужен канал. Нам нужно окно. Раз СССР пока держит нас на поводке — может быть, кто-то другой даст нам кислород.

***

Японская Империя. Токио. 15 января 1944 года. Комната была тёплой, застланной мягкими татами, с лёгким запахом ладана. На низком столе — расставленные косточки маджонга, сияющие в свете бумажных ламп. Император Хирохито задумчиво перебирал фишки, щёлкая фарфоровыми гранями. Напротив сидел адмирал Исороку Ямамото, сдержанный, собранный, как и полагается человеку, выигравшему две войны — в Тихом океане и в Азии. — Риичи, — негромко произнёс Император и, слегка прищурившись, двинул очередную фишку вперёд. — И всё же, Ямамото-сан, каковы успехи в переговорах с Советской Россией? Ямамото ощущал особую напряжённость, когда речь заходила о послевоенной дипломатии. — Передача технологий уже началась, Ваше Величество. Совместная комиссия формально учредила подготовительный комитет по созданию международного трибунала. Устав новой Организации Объединённых Наций утверждён в общем виде. Мы с советской стороной ведём работу по уточнению границ сфер влияния в Азии. Император поправил мантию, не глядя на фишки, и усмехнулся: — Поздравляю с Индией. Это победа. Но объясните мне, почему мы уступили Персию, Сирию и Ирак? — Мы уступили Персию ввиду близости к границам СССР и планов Сталина на эту территорию. Территорию Ирака и Сирии мы уступили по причине их бессмысленности без Персии и невозможности стабилизировать регион по географическим и этническим причинам. — Тогда другой вопрос, — Хирохито перевернул фишку, — зачем нам Иберия? Что нам с испанцев и португальцев? — Это разменная карта, Ваше Величество. Как вы знаете Советский Союз уже выдвинул требования о демонтаже фашистских режимов. Это было очевидная попытка добавить себе очков, фактически мы просто вышли ноль в ноль. Уже ведутся переговоры о нейтралитете этих стран, однако с Франко сложнее. Испанские колонии в африке предмет деколонизации со стороны русских. Возможно нам следует уступить им Гибралтар для разговорчивости в обозримом будущем. Однако этот вопрос подождёт, он не срочный. — А Португалия? — Салазар договорспособный человек и играет не последнюю роль в моем плане по созданию государства Израиль. Император заинтересовался этим вопросом и адмирал продолжил. — Население французского Мадагаскара 4 миллиона туземцев-малагассийцев. Это те самые люди, которых колонисты не замечали при составлении плана выселения евреев на остров. Самый простой способ от них избавиться, выселить в Португальский Мозамбик. С советской стороной этот вопрос был оговорен, с самой Португалией тоже. Теперь это не колонии, а заморские территории и они будут соединены в розовой карте. — Вы преследовали благородную цель, но что это даёт Империи? — Если говорить о туманных перспективах будущего — еврейское государство вдали от всего мира позволит им жить спокойно. Еврейский народ больше не будет гоним и получил дом не создавая конфликтов с соседями. Если говорить о настоящем, то с нами связались представили бывших доминионов Британской Империи — ЮАС и Южная Родезия. Южная Африка получила неофициальный японский патронаж, а Южная Родезия как и северная теперь часть заморской Португалии. Салазар несмотря на нейтралитет в Европе, будет идти в нашей сфере влияния в Африке. Император поставил руку на фишки, но не ходил. — Хорошо. Но есть три камня, на которые мы уже наткнулись: Китай, Болгария и Югославия. Что с ними? — Китай… пока что держится на тонкой нитке. После устранения Мао Цзэдуна баланс сил изменился, и Ван Мин уверен в коммунистическом курсе будущего единого Китая. Это нервирует наших армейцев, однако, как я уже говорил вам ранее, информация — это новое золото. Психологическая операция против китайцев была запущена не вчера и не позавчера. Китайцы ожидают огромных репараций, отторжения всего китайского побережья, развал страны на мелчайшие удельные княжества, угона в рабство всех красивых девушек и египетских казней — и всё это при нашем ставленнике Ван Цзинвэе. Представьте, какой авторитет будет у Цзина, когда, согласно новому мирному договору, Китай всего лишь официально лишится всех национальных окраин: Уйгурской ССР, Нейтрального Тибета, просоветских Тувинской и Монгольской Народных Республик, а также прояпонских Внутренней Монголии и Маньчжурии. О таких "мелочах", как морские ограничения, японские речные флотилии в устьях главных рек Китая и лишение всех морских островов дальше двух километров от берега в пользу Японской империи, делающих страну пожизненно сухопутной, и говорить не приходится. Император был шокирован и восхищен подобным планом. — Вы хотите сказать, что, позволив китайцам увидеть заведомо преувеличенную картину будущего, вы внедрили в них ложь, в которую они сами поверят — и тем самым упростили нашу задачу? — Лучше, Ваше Величество! Я их еще и ограбил. — Ямамото слегка смутился — Вернёмся к остальным камням. — Безусловно. — Болгария — вопрос щепетильный. Болгария страна наиболее родственная Советской России. Болгарский народ любит Россию. Также болгарский Царь Борис любим народом, однако царю не хотелось бы проверять кого народ любит больше. По словам самого царя — "Мои генералы за Германию, народ — за Россию, жена — за Италию. Только я — за Болгарию!" Москва требует полной лояльности. Однако мы выступаем зато чтобы отношения Москвы и Софии строились на равноправной основе. — Югославия — это королевство где слишком много центров силы. Хотя на деле их всего два. Коммунистические партизаны Тито поддерживаются Москвой, но они не официальные представители Югославии. Сербские партизаны-четники являются официально признаными силами Королевство Югославия. Их националистические лозунги за Великую Сербию пугают мусульман, хорватов, словенцев и укрепляют позиции Тито в рядах бывших коллабрационистов из не сербов. Советам там сложно, а нам — тем более. Мы наблюдаем. — Наблюдать — не значит контролировать, — заметил Император и, не меняя выражения лица, завершил комбинацию. — Цумо. Ямамото кивнул с уважением. — В этом вы, как всегда, правы, Ваше Величество. Император мягко сложил фишки обратно. — Держите курс. И будьте осторожны с русскими. Они улыбаются, когда побеждают. И никогда — просто так. Тишина в комнате нарушилась едва различимым стуком. — Хай, — произнёс Ямамото, не отрывая взгляда от Императора. Бумажная дверь слегка скользнула в сторону, и в комнату вошёл молодой офицер в тёмной форме морского штаба. Он поклонился низко, не глядя на лица. — Сообщение от штаба внешней координации, — ровным голосом сказал он, передавая небольшой конверт с печатью. Затем столь же тихо удалился. Ямамото разрезал край бумаги, пробежал глазами строки. Его брови едва заметно дрогнули. Император, глядя в лицо адмирала, спросил негромко: — Новые обстоятельства? Ямамото медленно сложил документ и отложил его рядом с фишками маджонга. Затем, без суеты, ответил: — Возможно... Болгарией стоит пожертвовать. Император некоторое время молчал. Затем, будто самому себе, произнёс: — Иногда, чтобы сохранить равновесие, приходится уронить камень с края доски. Ямамото кивнул, понимая подтекст. — Лишь бы это был не тот камень, что держит всю конструкцию, — добавил он. На несколько мгновений в комнате повисла тишина, и только фишки маджонга тихо позвякивали, когда Император начал собирать новую партию.