Часть 37

Возвращаемся в настоящее... Предупреждение пронеслось по площади, как гром. «Закрой глаза!» — голос Итачи был полон ярости, громче, чем Сакура когда-либо слышала. Главы кланов подчинились без колебаний. Гражданские – те, кто был настоящим – зажмурились, ужас исказил их лица. Только Итачи стоял твёрдо, его Шаринган сверкал. «Ты смеешь?» — его голос был холодным, словно сталь, дрожащим от ярости. «Осквернив его тело, ты всё ещё осмелился воспользоваться им? Шисуи отдал жизнь ради мира, а ты украл глаз, который он нам доверил». Его руки дрожали, не от слабости, а от сдерживаемой ярости. «Этот глаз должен был положить конец перевороту без крови. А ты…» — его голос дрогнул, затем резко прорезался, — «… ты превратил его в оружие, чтобы поработить собственный народ». Данзо не дрогнул. Его единственный видимый глаз блестел, повязки наполовину сползли, украденный Шаринган кружился кроваво-красным в воздухе. «И каким же разочарованием ты стал, Итачи. У тебя был потенциал. Ты мог бы стать идеальным синоби. Вместо этого ты тратишь себя на сентименты». «Ты говоришь о сентиментах», — прошипел Итачи, — «когда приказываешь Конохе поглотить саму себя». Голос Данзо прозвучал, словно удар кнута: «АНБУ, разить их!» Маски мелькали на площади. Толпа превратилась в сталь и тени, сверкающие клинки обрушивались на соплеменников. Раздались крики недоверия. Яманака, Нара, Акимичи – вынужденные защищаться от товарищей, которым когда-то доверили свои жизни. «Это безумие!» — закричал кто-то. «Они же наши!» И всё же сталь столкнулась со сталью. Главы кланов сражались вслепую, зажмурив глаза, защищаясь от нападавших в масках, которых они не видели. Кровь скользила по камням под их ногами. Затем песок загрохотал. Гаара выбросил руку вперёд, и волны золотых крупинок разлетелись во все стороны, окутывая платформу и площадь движущимися стенами. Они поднялись высоко, заслоняя взгляд Данзо, отрезая ему доступ к украденному глазу. «Сейчас!» — раздался голос Гаары. «Открой глаза!» Главы кланов подчинились, ярость пылала в их взглядах. Битва стала жестокой, отчаянной. Земля сотрясалась от дзюцу. Площадь горела чакрой. И посреди хаоса взгляд Сакуры метнулся к Сая. Её губы едва шевелились. «Сейчас, Сай». Он не колебался. Свиток его раскрылся, кисть взмыла в воздух быстрыми, как дыхание, мазками. Чёрные чернила растеклись в воздух, линии слились в единое целое, взорвавшись над головой каскадом ослепительного фейерверка. Ночь наполнилась красками и светом. Красные, зелёные и синие цвета пролились по небу. Площадь застыла в смятении – главы кланов, АНБУ, даже Данзо на мгновение подняли лица. Настал момент, которого они ждали. На площадь высыпали фигуры – десятки синоби в пустынной форме, с плащами, украшенными песочного цвета, и протекторами, сверкающими знаком Сунагакуре. Они двигались дисциплинированными волнами, прорывая кольцо АНБУ и рассредоточиваясь вокруг платформы. Во главе их стоял Казекаге. На мгновение глаза Данзо расширились, и на его лице отразилось недоверие. «Невозможно», — прошипел он, голос надломился под тяжестью предательства. Медленно его взгляд, острый, как лезвие, обратился к Сакуре. «Что это значит?» Но Сакура промолчала. Она стояла рядом с ним, её лицо было непроницаемым, и молчание было её единственным ответом. Казекаге шагнул вперёд. Толпа ахнула. Не Четвертый. Не Раса. Но женщина. Темари. Ее веер покоился на спине, ее стойка была прямой и непоколебимой, одеяние Казекаге было накинуто на ее плечи, словно само солнце пустыни. Она возвысила голос, обращаясь к главам кланов, прорываясь сквозь шум битвы. «Враг Сунагакуре не обязательно должен быть Конохой», — заявила она, и её слова пронзили Данзо. «Но этот человек», — её взгляд прожег Данзо, — «этот человек украл у меня моего брата. И за это мы требуем справедливости». Площадь замерла. Даже АНБУ замерли, переводя взгляд с неё на своего колеблющегося лидера. У Гаары перехватило дыхание. Грудь сжалась от недоверия. «Темари…» Она ещё не смотрела на него. Её взгляд был устремлён на Данзо, яростный и непоколебимый. Но когда она услышала своё имя – его голос – она резко повернула голову на звук. Впервые ее взгляд нашел его. Гаара. Живой. Стоящий. Веер на её спине дрожал. Маска власти треснула, пусть и на мгновение, и что-то неприятное хлынуло ей в глаза. Гаара не мог пошевелиться. Он не мог говорить. Потому что так долго верил, что её любовь к нему похоронена вместе с мальчиком, которым он когда-то был. Но здесь — сейчас — он увидел её. Ясную, как солнце пустыни. Она никогда не останавливалась. Взгляд Данзо метнулся по площади, ярость переросла в панику. Главы кланов слушали, кивали в ответ на слова Темари, словно они были весомее его собственных. Вокруг него АНБУ падали волнами, увлекаемые синоби Сунагакуре, их чёрные маски разбивались о камень. «Предатели», — прорычал Данзо, и голос его дрогнул, словно удар кнута. «Неужели вы так быстро забыли? Меньше года назад они напали на нашу деревню. Они объединились с Орочимару, убили нашего Хокаге — и теперь вы ещё и слушаете их? Как вы смеете?» Темари не дрогнула. Её голос звучал ясно и непоколебимо. «Я не отрицаю преступлений моего отца. И не оправдываю их. Он заплатил за них жизнью. Но Гаара…» — её голос оборвался на мгновение, а затем снова стал резким, — «Гаара был джинчуурики Сунагакуре. Он был моим братом. Моим младшим братом. И ты не имел права отнимать его у меня». Кланы зашевелились и зашевелились, когда ее слова дошли до них. Взгляд Данзо метнулся к ним, его лицо исказилось. «Ты предпочитаешь встать на сторону предателей, а не на мою?» — выплюнул он. «Тогда ты заплатишь». И затем он переехал. Быстро – быстрее, чем Сакура успела заметить – его рука взметнулась назад, сверкнув кунаем. Она едва почувствовала боль, когда сталь коснулась её кожи. Но прежде чем клинок успел вонзиться глубже, второй край пронзил грудь Данзо сбоку. От удара площадь застыла. Данзо задохнулся, кровь брызнула с его губ. Его единственный глаз метнулся к мечу, торчащему между рёбер, и к руке, державшей его. «…Ты», — прохрипел он. Ещё один предатель. Но как? Он наложил на Сая достаточно печатей, чтобы связать его волю, если не добиться его преданности. Хватка Сая была крепкой, его лицо оставалось спокойным, как всегда. «Я всего лишь выполняю ваши приказы, господин Данзо», — тихо сказал он. «Вы приказали мне защищать её». Взгляд Данзо горел недоверием, а затем ненавистью. Кровь капала с клинка, дыхание было прерывистым. «Ты… тоже…» — его голос дрогнул, и он сплюнул кровь на камень. И в следующее мгновение Данзо исчез. Не упал — исчез. Внезапно он оказался позади Сая, его кунай превратился в лезвие ветра, рассекающее воздух, когда он поднял его, чтобы ударить мальчика по голове. «Шевели!» — взревел Итачи, уже придя в движение. Его собственный клинок встретил удар снопом искр, отбросив Сая в сторону. Площадь снова замерла. Мангекьё Итачи пылало, его голос был резким и предупреждающим. «Он может повернуть секунды вспять. Он украл эту силу у моего народа — Шаринган. Он снова воспользуется ею. Будьте готовы». Воздух сгустился от страха. Казалось, каждый удар сердца, каждый вздох можно перемотать, перевернуть, стереть. И Данзо улыбнулся, хотя кровь все еще капала с его губ. Взгляд Наруто скользнул в сторону, изучая лицо Саске. Челюсти друга были напряжены, плечи натянуты, словно тетива, каждый мускул готов к удару. Вокруг них силы Сунагакуре поставили большую часть АНБУ на колени – веер Темари рассекал поле боя лёгкими взмахами ветра. Наверху Сай уже тянул Сакуру назад, крепко обнимая ее за плечи, и нёс её на крышу, подальше от творящегося внизу хаоса. И в центре этого хаоса Данзо нанёс удар. Его руки размылись сквозь печати, ветер с воем пронесся по площади. Но прежде чем атака достигла цели, Итачи уже был рядом. Его плащ развевался, когда он рассекал бурю, а в глазах пылал Мангекё. «Ты смеешь», — прогремел голос Итачи, резкий от ярости, — «осквернять мой клан даже после смерти?» Лицо Данзо исказилось, губы дрогнули в чём-то среднем между усмешкой и рычанием. «Твой клан был опасен. Я сделал то, что должен был сделать. И теперь я снова сделаю то, что должен». Он сделал выпад, сверкнув кунаем, его повязки соскользнули ниже, обнажив украденный глаз — глаз Шисуи, светящийся неестественной силой. У Итачи перехватило дыхание, ярость переполняла его. «Шисуи отдал этот глаз ради мира. А ты…» Его голос на мгновение дрогнул. «Ты превратил его в цепи». Их столкновение озарило площадь. Сталь встречалась со сталью, чакра сталкивалась в столкновении, от которого сотрясалась плитка под ногами глав кланов. Каждый их удар нес в себе нечто большее, чем просто намерение убить – он нес в себе годы предательства, горя и крови, которую невозможно смыть. И всё же Данзо ухмыльнулся, несмотря на борьбу, его голос был резок, как нож. «Я ожидал от тебя большего, Итачи. Ты был тем, кто понимал, что такое жертвенность». «А ты», — прошипел Итачи, отбрасывая его назад пылающей дугой черного огня Аматэрасу, — «стал причиной того, что спасать было нечего». Наруто сглотнул. Его голос был тихим и настойчивым. «…Может, нам что-нибудь сделать?» Саске сначала не ответил. Его взгляд, прищуренный и горящий, следил за Данзо. Украденный Шаринган старика сверкал, словно проклятие, и каждое движение пальцев словно подталкивало Саске выплеснуть ярость, клокочущую в груди. Саске ничего не хотел больше, чем обагрить руки кровью Данзо. Вырезать свою месть на плоти. Оборвать его жизнь во второй раз и на этот раз продлить её. Но он уже сделал это однажды. Он уже почувствовал тяжесть того убийства. И этого оказалось недостаточно. Наруто напряженно ждал рядом с ним. Наконец Саске заговорил хриплым, но сдержанным голосом: «На этот раз это не наша битва. Это их». Бинты Данзо сползли ещё дальше, обнажив гротескный ряд украденных шаринганов, вонзившихся в его плоть. Они вращались в неестественном унисон, подёргиваясь и истекая чакрой, – жалкая пародия на клан, который Данзо уничтожил. Его грудь тяжело вздымалась, когда он ринулся вперёд, с визгом ветровых кос, рыча огненными залпами, готовыми поглотить Итачи целиком. Но каждый удар был встречен — звон стали, чёрное пламя, пожирающее всё, искры, разлетающиеся по площади, словно осколочные звёзды. И за этим хаосом Итачи увидел это с совершенной ясностью: правду, написанную ещё десять лет назад. Данзо никогда не был ему ровней. Без его козней и игр разума этот человек был никем — никогда ему не ровня. За каждый глаз, закрывающийся на этой изуродованной руке, за каждую ложную жизнь, которую Данзо возвращал к жизни, Итачи рвался вперёд. Не безрассудно. Не торопливо. Терпеливо. Точно. Послушание, которое Данзо когда-то вбил в него, само по себе стало оружием — неуклонным, неумолимым разрушением. Кусок за кусочком. Глаз за глазом. И с каждым взглядом, который горел, ненависть внутри него обострялась. Это была не тихая горечь, которую он носил все эти годы изгнания. Это не было холодным смирением убийцы, убивающего ради мира. Это было грубо, разъедало. Ярость мальчишки, у которого отняли всё – смех Шисуи, тепло его клана, невинность Саске. Мальчик, которым он восхищался, возможно, даже любил, утоплен по приказу Данзо. Мечта, которую Шисуи доверил ему, разорвана на части и скручена в цепи. Сквозь шум прорезался хриплый, ядовитый голос Данзо: «Ты всегда был силён только благодаря мне. Без меня ты был бы никем». Челюсти Итачи стиснулись так сильно, что у него заболели зубы. Годами он верил в это. Что он всего лишь клинок в руке Данзо. Орудие. Убийца. Он жил под этим бременем, клеймя себя каждой ложью, которую Данзо нашептывал ему на ухо. Но теперь всё иначе. Он вспомнил слёзы Саске. Его дрожащий голос, когда он клялся отомстить. Годы ненависти, которые сам Итачи вырезал в сердце брата, были пустыми. Эта рана была его собственным делом, но её корнем, её ядом был Данзо. Всегда Данзо. И сердце Итачи загорелось. Мангекё вспыхнул, его взгляд сузился до человека перед ним. Его клинок взмахнул, безжалостно. Разрез был чистым, жестоким. Рука Данзо вырвалась, отсеченная у плеча, чёрный огонь пожрал ряд украденных глаз. Их веки затрепетали, опустившись в унисон, словно сам клан выдохнул, освобождаясь. Прижатый каблуком Итачи, Данзо извивался. Его последнее дзюцу затрещало, чакра иссякла. Рука Итачи опустилась — холодная, решительная — и вырвала глаз Шисуи из украденной глазницы. «Ты этого никогда не заслуживал», — сказал Итачи. Голос его не повысился. Он был надломленным, хриплым, словно эти слова бередили все шрамы. Данзо закричал. Звериный крик пронзил площадь, разорвал тишину синоби, повидавших слишком много, чтобы быть потрясёнными – до сих пор. На мгновение битва затихла. Коноха и Суна замерли, став свидетелями невозможного: Данзо лишился своей силы, корчась под тяжестью того самого человека, которым он когда-то командовал, словно марионетка. Вокруг них битва затихла. АНБУ рассыпались в прах, без предводителей и шатаясь. Ряды Сунагакуре сомкнулись, клинки и дзюцу подавляли последнее сопротивление. Главы кланов Конохи снова встали на ноги, их силы перегруппировались, ярость пылала, словно огонь, в их глазах. Данзо сплюнул кровью, скривив губы. «Тогда убей меня. Если ты так меня ненавидишь — убей!» И впервые в жизни Итачи захотел этого. Не из чувства долга. Не из смирения. А из жажды. Его клинок завис в нескольких дюймах от горла Данзо, дрожа в его руке. Он видел это – чувствовал – как сталь скользит в него, как Данзо задыхается, и как наступает тишина. Сладкая. Окончательная. Такого освобождения, какого он ни разу не испытывал за все годы резни. Дыхание перехватило. Руки дрожали. Мангекё пылал, зрение затуманивалось, пока не осталось ничего, кроме извивающегося под ним человека и обещания справедливости в непосредственной близости. На один ужасный удар сердца он перестал быть тем синоби, который выдержал испытание, а стал мальчиком, у которого украли лучшего друга, чей брат был изуродован, чей клан был проклят. А затем он остановился. Клинок дрогнул, замерев на середине дуги. Он судорожно вздохнул и отдернул его назад, словно вырываясь из гендзюцу. Нет. Он дал обет, пусть даже самому себе. Когда он согласился на операцию Цунаде, когда решил жить дальше, он дал обет. Он больше никогда не лишит жизни другого человека. Даже этого человека. Особенно этого человека. Но вместо этого его клинок сверкнул снова – стремительно и беспощадно. Оставшаяся рука Данзо ударилась о камни, брызнула кровь. Его тело содрогнулось, полуослепшее, искалеченное, изломанная оболочка забилась в грязи. Мангекьё Итачи пронзил ночь. Его голос упал до шёпота, настолько тихого, что тишина пронзила грохот: «Смерть — это больше, чем ты заслужил. Ты оправдывал каждое преступление, говоря «ради деревни». Теперь пусть деревня тебя рассудит. Без оружия, чтобы наносить удары, с одним лишь глазом, чтобы видеть, ты предстанешь перед судом, от которого всегда отрекался». Эти слова режут глубже любого лезвия. И впервые Данзо Шимура выглядел испуганным. Как только Данзо был сломлен, хаос утих. Маски АНБУ опустили клинки, потеряв лидера и неуверенность. Главы кланов хлынули вперёд, их голоса звучали ровно, восстанавливая контроль над площадью. Сикаку Нара вышел в центр, его спокойное присутствие прорезало шум. Его голос раздался твёрдо, но не злобно: «Ты выполнял приказы своего Хокаге. Поэтому ты будешь жить. Но знай: преданность не принадлежит одному человеку. Долг синоби — прежде всего деревня. Пока ты не усвоишь этот урок, ты больше не сможешь служить». АНБУ склонили головы. Вокруг них синоби Сунагакуре отступили назад, освобождая пространство, и битва погрузилась в тревожную тишину. Темари подошла, плотно прижимая веер к спине. Её взгляд задержался на Гааре — лишь на мгновение, ровно настолько, чтобы выдать её тоску, — но сначала она повернулась к Наре. Политика важнее крови. «Ваши кланы храбро сражались», — сказал Шикаку, кивнув ей. «Коноха должна поблагодарить вас». Голос Темари был холодным, но ровным. «Сакура открыла мне правду: это Данзо похитил моего брата, пока ваша деревня оставалась слепой. Мой отец однажды пришёл в Коноху, притворяясь, что делает это из лучших побуждений, а потом предал вас. Я говорю, что мы квиты. Но в будущем, я надеюсь, мы сможем сотрудничать и вместе принести процветание обеим нашим деревням». Сикаку долго смотрел на неё, затем склонил голову. «Согласен». Только тогда Темари обернулась и пошла к Гааре. Брат и сестра растворились в тени, оставив политику позади ради чего-то более хрупкого. Взгляд Шикаку снова метнулся — на этот раз к Сакуре и Сая. При его приближении они застыли, ожидая приговора. «Пригласить иностранного врага в Коноху, чтобы он мог напасть на нашего Хокаге, — это было безрассудно. Смело». Его глаза сузились, пронзительно, но не без проблеска уважения. «И всё же… не могу отрицать, что ты спас сегодня много жизней. За это я тебе благодарен». Сакура слегка склонила голову. «Ты должен понять», — сказал Сикаку тихим, но стальным голосом, — «обстоятельства были исключительными. Но повторение подобного, — его взгляд пронзил их, — повлечёт за собой суровый приговор». Губы Сакуры скривились в циничной улыбке. «Не волнуйся. Следующего раза не будет. Мы уезжаем из деревни». На мгновение на лице Шикаку промелькнуло удивление. Затем он медленно кивнул, принимая её слова. Наконец его взгляд упал на Какаши и Итачи, которые молча стояли рядом. Шикаку колебался вместе с Итачи. Груз старой лжи и новой правды давил слишком сильно – когда-то он считал его чудовищем, и теперь стыд за эту веру не давал ему покоя. Голос его дрогнул, слова, которые он мог бы произнести, растворились, не успев сорваться с губ. В конце концов, он повернулся к Какаши. «Нам понадобится твоя помощь. В суде над Данзо. В раскрытии всей глубины его преступлений. И в руководстве». Глаза Какаши были полузакрыты, голос звучал сухо, но устало. «Не думаю, что я гожусь быть лидером». «Ты открыл правду, — возразил Сикаку. — Пока мы все ещё склоняли головы перед этим человеком. Ты даже не представляешь, насколько это поможет деревне». Какаши инстинктивно хотел отказаться. Но слова Обито шевельнулись в его душе, отдаваясь эхом, словно призрак: « Я хочу, чтобы ты заплатил за то, что сделал. Я хочу, чтобы ты всё исправил». Его взгляд стал суровее, и он заговорил: «Если ты просишь меня возглавить, знай: я буду действовать по-другому. Конохе предстоит искупить не одно преступление». Глаза Сикаку сузились, но он решительно кивнул. «Я на это рассчитываю». Площадь медленно пустела, хаос уступал место порядку. Последних АНБУ разоружили, связали и взяли под стражу. Данзо, изуродованного, лишённого украденной силы, утащили под стражу, его приглушённые проклятия затихли. Кланы наблюдали за зачисткой площади, и впервые с начала ночи Коноха вздохнула. Шикаку Нара остался, чтобы произнести последнее слово. Его взгляд скользнул по Наруто, Саске, Итачи и Джирае. «Совет соберётся. Суд над Данзо назначен на два месяца. Вы все можете присутствовать». В его тоне чувствовалась официальность, но взгляд задержался на Наруто. «На самом деле… я бы предпочёл, чтобы ты остался». Слова ударили, словно кремень. Плечи Саске напряглись, его ответ был резким и ядовитым: «Если ты думаешь, что можешь нас заставить, ты не в своём уме». Его голос был холоднее стали, и в нём не было ни капли угрозы. Шикаку стиснул зубы. Он хотел, чтобы джинчуурики находились под защитой Конохи, но настаивать сейчас было самоубийством. Потеря одного оружия была катастрофой, а создание четырёх новых врагов означало бы крах. Он метнул взгляд на Какаши, словно взвешивая, стоит ли надавить сильнее, но медленно выдохнул. «Сомневаюсь, что Какаши всё равно это допустит», — пробормотал он, скорее уступая, чем приказывая. Его голос снова стал ровнее, когда он спросил: «Значит, ты дезертирствуешь из деревни?» «Да», — категорично ответил Саске. Сикаку оглядел их, а затем едва заметно кивнул. «Хорошо. Вы можете вернуться на испытание. Никто не будет вам препятствовать, если вы придёте». Саске скривил губы. «Посмотрим. Чем скорее мы покинем это проклятое место, тем лучше». Напряжение спало лишь после того, как все четверо повернулись, чтобы уйти. Но прежде чем они успели раствориться в ночи, Наруто остановился. Его шаги замедлились, когда взгляд наткнулся на Сакуру. Слова вырвались тише, чем он хотел. «Сакура… прости меня». Голос Саи прорезал тишину, спокойный, но острый, как лезвие: «Твои извинения не осушат слёз, которые она пролила из-за тебя». Эти слова пронзили Наруто насквозь. У него перехватило дыхание, грудь обожгло стыдом. Но Сакура нежно положила руку на руку Сая. Она не отрывала взгляда от Наруто. «Всё в порядке. Я могу говорить за себя». Ее голос был ровным — слишком ровным. «Я тебя не прощу». Наруто вздрогнул. «Сакура…» «Я знаю, почему ты ушёл», – вмешалась она ровным, но холодным голосом. «Я понимаю твои причины. Но ты не знаешь, чего мне это стоило. Тебя здесь не было». Её взгляд потемнел, стал отстранённым, словно она смотрела на какое-то воспоминание, которое никто другой не мог увидеть. «Дандзо… он был чудовищем. Но он был единственным, кто у меня остался. То, чему он меня научил, то, что он заставлял меня делать… они изменили меня. Я не та девушка, которую ты помнишь. Той девушки больше нет. Он убил её. Такова цена, которую я заплатила за твои поступки». Её губы дрожали, но взгляд не смягчился. «Так что нет, я тебя не прощу. Ни сейчас. Никогда». Она повернулась, и её плащ задел Сай. «Надеюсь, мы больше никогда не встретимся». Сердце Наруто разорвалось от осознания окончательности произошедшего. Он застыл, глядя, как она уходит рядом с Саем, и их фигуры растворяются в темноте улицы. И он понял. Это была цена. Цена за всё остальное — за возвращение, за переписывание прошлого, за то, что Саске был рядом с ним, любя его, а не ненавидя, за Итачи, освобождённого от цепей, за хрупкую семью, которую он построил в Аме. Он так много сберег, обрёл больше, чем когда-либо смел мечтать. Но Сакура… она была его сестрой, его первой любовью, и теперь её нет. Он будет нести это бремя. Спокойно. Неуклонно. Потому что это была цена всего остального.