III

Гермиона солгала бы, если бы сказала, что не проигрывала случившийся эпизод c Драко в своей голове. Она сделала это около пятнадцати раз. И если поначалу она руководствовалась лишь желанием хотя бы иллюзорно пережить такое чарующее мгновение снова, то вскоре это превратилось в стремление выяснить мотивы Малфоя. Грейнджер перебирала в уме все возможные объяснения, искала скрытые намеки в его взгляде, в тоне, в напряженной осанке. И чем дольше размышляла, тем сильнее тонула в догадках, с каждой новой попыткой все дальше уводя себя от истины. Драко весь состоял из противоречий. Оттого разгадать его казалось совершенно невозможным. Почему он так внимательно следил за ней? По какой причине его волновало то, что Блейз поцеловал ее или что она могла также поцеловать того в ответ? И, в конце концов, зачем Драко дотронулся до нее так, словно это в порядке вещей? Словно они являлись парой, для которой подобное проявление нежности не более, чем обыденность? Что это вообще было? Мимолетный порыв? Продуманное намерение? Или… прощание? Учитывая все, что стало происходить после того дня, последний вариант выглядел самым правдоподобным. Все потому, что Малфой начал постепенно отдаляться от Гермионы. Медленно, почти незаметно, но от этого не менее болезненно. С одной стороны, ее это не должно удивлять. Ведь на протяжении всего седьмого курса Грейнджер сама старалась держаться от него на расстоянии — ради Пэнси. К тому же Драко явно затаил обиду на ее неоднократные отказы пойти с ним на выпускной, что, скорее всего, и подтолкнуло его к дистанцированию. Но с другой… Сердце Гермионы едва выдерживало ту зияющую пропасть, что неумолимо разрасталась между ними. Она ясно понимала, что теряет Драко. Теряет своего лучшего друга. Того, кто непредвиденно стал для нее всем. А он даже не догадывался об этом. Осознание этого ранило серьезнее, чем Круциатус. Лишало воли сильнее, чем Империус. И забирало жизнь быстрее, чем Авада Кедавра. Грейнджер знала эту заезженную фразу: «Имея — не ценим, а потерявши — плачем». Понимала ее посыл. Вот только, как выяснилось, обыкновенного понимания недостаточно. Она не подозревала, что однажды эта незатейливая истина превратится в горькую реальность, от которой негде будет спрятаться. Гермиона не успела в полной мере осознать, насколько много значил для нее Драко. Он был ее опорой, тайным убежищем, «домом» в тех стенах, где она слишком часто ощущала себя чужой. И пускай Пэнси также являлась для нее тихой гаванью в моменты шторма, с Малфоем все иначе — глубже, тише, трепетнее. Но теперь, когда он постепенно исчезал из жизни Грейнджер, она чувствовала, как вместе с ним уходила внушительная часть ее самой. Не считая сердца — его она отдала Драко уже давно. Порой Гермиона размышляла: как бы все обернулось, расскажи она тогда Пэнси о своей влюбленности. Приняла бы подруга эту правду? Не осудила бы? И что самое важное —выдержала бы их дружба подобную несправедливость? Она не знала. Пэнси могла быть резкой и вспыльчивой, но в то же время верной и понимающей. Именно поэтому страх утратить ее куда глубже любого возможного укора. Грейнджер неимоверно ценила их связь. Ценила то, что они за столько лет обрели благодаря друг другу. Ведь все, что между ними существовало, основывалось на взаимном уважении, тихой заботе и безоговорочной поддержке. А посему лишиться этого приравнивалось к трагической гибели. Однако чувства к Драко никак не утихали. Более того, сдавалось, они лишь крепли с каждым новым днем — несмотря на молчание, несмотря на неизбежное прощание. Гермиона стояла на распутье, уязвимая и растерянная, почти потерявшая одного, но все еще отчаянно цепляющаяся за другую. Она разрывалась между тем, что правильно, и тем, что жило внутри нее. Иллюзия выбора — вот как это можно назвать. Грейнджер боялась стать предательницей. Для обоих своих друзей. Боялась признаться в том, что давно перешла черту. Что у нее больше не получается должным образом хранить то, из-за чего перманентно болело в левой части груди. А вдруг Паркинсон уже обо всем догадалась? Этот вопрос в последнее время регулярно всплывал в ее голове. Тем не менее убедительных доказательств в пользу этого подозрения Гермионе найти так и не удалось. Да, Пэнси иногда задерживала на ней изучающий взгляд, будто пыталась прочитать мысли или уловить намек, но в остальном поведение подруги оставалось привычным. А может, она просто ждала? Ждала, когда Грейнджер наберется смелости и наконец расскажет обо всем сама. Что ж, в таком случае ее ожидание, вероятно, окажется напрасным, поскольку Гермиона сомневалась, что когда-либо решится на такое откровение. Даже хваленой гриффиндорской храбрости не хватало для этого. Вот почему значительную часть выпускного вечера Гермиона провела в мучительных терзаниях. Легкая болтовня Тео, который, очевидно, старался всеми силами развеселить свою спутницу, при этом не ставя никаких вопросов об ее подавленном состоянии, к сожалению, не особо помогала. И шутки Блейза также не могли спасти Грейнджер от оков собственной печали. Ситуацию усугублял Драко, постоянно наблюдающий за ней с самого начала торжества. Гермиона как могла игнорировала это, но ожоги на ее коже, где касался его опаляющий взгляд, не позволяли полностью забыться. К слову, пунш тоже мало чем выручал. Единственный полученный от него эффект — задурманенный рассудок и, как итог, хорошенько ослабленная бдительность. Сколько раз Гермиона замирала и едва заметно вздрагивала от мимолетных касаний, когда Малфой находился рядом или проходил мимо. Даже будучи на расстоянии от него, она могла фантомно ощущать тепло его тела, нежность пальцев и жар взора, в котором плескалось слишком много непозволительных чувств и молчаливых признаний. Драко безжалостно удерживал ее в плену — не действиями, а одним лишь своим существованием, незримо присваивая себе каждую ее мысль, эмоцию и сердце, что и так принадлежало ему, хоть он об этом и не подозревал. И что хуже всего — он не собирался ее отпускать. Оттого Грейнджер только больше злилась — на него, на себя и на то, что испытывала к нему. Ее возмущало, что Малфой так открыто проявлял к ней интерес — прямо на глазах у Пэнси! Даже танцуя с ней, он посматривал на Гермиону, совершенно не заботясь об очевидных чувствах их общей подруги. Как Драко мог так жестоко поступать? С ней. С ними обеими. Ей было невыносимо думать о том, что творилось в голове у Пэнси, пока она наблюдала за происходящим. Грудь Грейнджер болезненно сжималась от мысли, что Пэнси снова разочаруется — в любви, в близких людях, в ней. Снова почувствует себя ненужной. Преданной. Недостаточной для чего-то такого прекрасного, как любовь. Гермиона не знала, как предотвратить грядущую катастрофу. Не знала, где искать помощи. А существовала ли она вообще? Может, это все бесполезно? Может, они были обречены с самого начала? Эта нежелательная мысль не покидала ее практически никогда. И даже сейчас, стоя в компании своих лучших друзей, Грейнджер не могла отделаться от нее, потому как вид Пэнси, стоящей рядом с Драко и цепляющейся за его локоть, только возбуждал непотребные эмоции и щемящую боль внутри. Гермиона невольно покосилась на его красивое лицо, мысленно возмущаясь о незаконности такой восхитительной внешности. Тяжело сглотнула и на мгновенье представила нереальное (как это делала всегда): вот она касается его густых, но аккуратных бровей; затем медленно опускается по контуру, огибая серые омуты с пушистыми ресницами, с любовью оглаживает острую скулу, по которой дальше скользит вниз; достигает четко очерченного подбородка, пока наконец не находит его в меру пухлые губы; проводит по ним кончиками пальцев и… целует. Потому что она может. Потому что в ее воображении Драко принадлежит ей. Она мечтает об этом очень давно. Опомнившись, Грейнджер моргнула, с грустью отпуская сладостную и несбыточную мечту, и вдруг обнаружила на себе настороженный взгляд того, с кем далеко не раз забывалась в собственных фантазиях. Она любила глаза Драко, но не тогда, когда те были устремлены на нее. Потому что тогда она тонула в них. Терялась в их манящей серости и оказывалась в шаге от безрассудного поступка. Почувствовав, как к горлу подступил ком, а слезные каналы активизировались, Гермиона отвернулась, стараясь сфокусироваться на разговоре Блейза и Тео, которые что-то активно обсуждали. Как же она любила его. Мерлин, за что ей эта пытка? — Так, ребят, мы же не собираемся после окончания торжества просто разойтись и улечься в кроватки, как послушные пуффендуйцы, ведь так? — риторически спросил Блейз, обращаясь ко всем. — Меньше слов, больше дела, Блейз, — протянул Тео, скрестивший руки на груди и касающийся плеча Гермионы. — Просвети уже нас, какая гениальная идея посетила тебя на сей раз. — Предлагаю свалить отсюда и смыть этот сладкий ужас, которым нас поют весь вечер, чем-то по-настоящему достойным. — Блейз, душка, два нескромных вопроса, — заговорила Пэнси, привлекая к себе внимание. — Во-первых, что в твоем понимании «по-настоящему достойный алкоголь»? И во-вторых, где ты, Мерлин тебя подери, собираешься его достать? — Твои сомнения в моем вкусе спиртного ранят меня, Пэнс, — с упреком отозвался Забини, демонстративно приложив руку к сердцу, отчего Пэнси закатила глаза. — Но повезло, что я сегодня в хорошем настроении, так что не буду тебя обременять своей обидой. — О, спасибо Салазару, что избавил нас от необходимости слушать твою драму, — ехидно произнесла Паркинсон, одарив того язвительной ухмылкой. — Как всегда, олицетворение доброты и деликатности, — со вздохом парировал Блейз. — Но ничего, думаю, отборный огневиски изменит твое отношение ко мне. На лицах всех друзей отобразилось удивление вперемешку с предвкушением. — Даже не хочу спрашивать, как ты умудрился протащить его в Хогвартс под носом у Филча, — спокойно заметил Нотт, хотя в голосе ясно скользила тень восхищения. — Лишь скажу, что сейчас я как никогда рад быть твоим другом, — добавил он, прежде чем обнял Блейза за плечо в дружеском жесте. — Так и знал, что ты дружишь со мной только из-за моей впечатляющей коллекции алкоголя. — Не только, — возразил Тео. — Еще из-за тех фирменных слоек с кремом твоей матери. — Это радует, — проворчал Забини, стряхивая руку друга. — Так что, кто за? — Ты еще имеешь наглость спрашивать? — фыркнув, насмешливо спросил Тео. — Показывай, куда идти. — Терпение, дружище, — выставив ладонь, осадил того Блейз и посмотрел на девушек. — Пэнс? Как насчет примирительного стакана огневиски? На брудершафт, — он поиграл бровями. — Меня слишком привлекает спиртное янтарного цвета, что я готова даже выпить с тобой на брудершафт. Я в деле, — кивнула она в подтверждение сказанному. — Отлично. Гермиона? — Забини уставился на нее. — Я в курсе, что ты не сторонница крепкого алкоголя, но выпускной бывает раз в жизни и, ну, ты просто не можешь мне отказать. Я же этого точно не переживу. Грейнджер рассмеялась, качая головой. Ее обдало теплом от осознания, что Блейз не забыл о ее предпочтениях в алкогольных напитках. Или, быть может, тепло вызвано взглядом, исходящим от определенного человека, которого привлек звук ее смеха. — Я с радостью с тобой выпью, Блейз, — сказала Гермиона, мягко улыбнувшись. — Вот почему ты по-прежнему моя самая любимая подруга, — театрально признал Забини и тут же получил локтем в бок от Пэнси. — Ауч! — поморщился он, потирая ушибленное место. — Ну не злись, Пэнс. Ты еще можешь вырваться в лидеры, если осчастливишь меня одним невинным поцелуем. — Ну ты и балабол. В этот момент в зале раздался голос профессора Флитвика, усилившийся при помощи магии: — Дорогие выпускники, наш бал подходит к своему завершению, а это значит, что настало время для заключительного танца. Не упустите шанс разделить его с тем, с кем танцевали весь вечер… Или, возможно, с тем, кого так и не осмелились пригласить. Иногда именно последний танец запоминается на всю жизнь. И сегодня как раз такой случай. Все присутствующие на миг затихли, как будто в ожидании чего-то. Тусклый свет свечей стал мягче, закружились золотые искры. В Большом зале пронеслись первые аккорды мелодии. — Замечательно, еще немного, и мы будем на свободе, — проговорил Блейз и взглянул на Малфоя. — Драко, ты же с нами? Но тот открыто проигнорировал заданный ему вопрос. Все его внимание было приковано к ней. Малфой стоял будто заколдованный. Он выглядел так, словно вот-вот потеряет сознание. Красноречивый взор и напряжение в теле говорили куда больше, чем любые слова. Вдруг Драко отстранился от Паркинсон, будто стряхивая с себя невидимую тяжесть. Он шумно сглотнул и ступил шаг вперед. К Гермионе, которая, затаив дыхание, наблюдала за ним. — Могу я пригласить тебя на танец? — хрипло произнес он, предлагая ей руку. Предлагая себя. Предлагая последнее прикосновение, прежде чем все изменится. Грейнджер замерла, не в силах вымолвить ни слова. Сердце застучало так бешено, что, сдавалось, его биение слышно сквозь звучащую музыку. Она ошеломленно смотрела на протянутую ладонь и не могла поверить, что все это происходит наяву. Что это не очередной сон. Не извращенная игра фантазии. А реальность, где Драко стоял перед ней и приглашал на танец. В груди вспыхнуло тепло — необычное, обжигающее, приятное. Оно растекалось по телу с каждой новой секундой, вытесняя страх и сомнения. Ее разум метался между «да» и «нет», между долгом и желанием. Это было безумием — поддаться такому соблазну. Впрочем, как вообще можно устоять перед ним? Перед тем, чьи мимолетные касания оставили неизгладимый след в памяти. Чей взор пьянил и чертовски сильно манил. Вынуждал отдаться запретному, окончательно позабыв о правильном. Грейнджер подняла глаза на Драко, и весь шум исчез. Остались только они. Только это мгновение. Только он. — Я… — Гермиона покосилась на Пэнси, у которой не прослеживалось ни единой эмоции, за исключением странного блеска в зеленых радужках. — Пожалуйста, — тихо взмолился Драко, уничтожая то последнее, что удерживало Грейнджер от него на расстоянии. — Конечно, — кивнула она и неуверенно вложила свою ладонь в его. Длинные пальцы тут же сомкнулись крепче положенного, будто Малфой боялся, что Гермиона передумает. Он повел ее в сторону танцплощадки, где свои места постепенно занимали другие пары. Остановившись в центре, Драко повернулся к ней с необъяснимым выражением лица. Гермиона слегка нахмурилась. Она не могла прочитать его. Не могла распознать то, что двигало им прямо в эту секунду. Она с явной робостью положила свободную руку на широкое мужское плечо, в то время как Малфой, наоборот, действовал решительно: смело коснулся ее поясницы, прижимая к себе чересчур близко. Непозволительно близко. Головокружительно близко. Со рта Грейнджер вырвался непроизвольный вздох. Она изумленно уставилась на него, судорожно моргая. В серых омутах плескалась непреклонная уверенность. Однако, помимо нее, Гермиона уловила десяток невысказанных вопросов, которые, очевидно, с минуту на минуту перестанут быть таковыми. Этот простой танец обещал стать финальным и самым трудным испытанием для нее.

back to friends — sombr

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — Драко нарушил молчание первым, начав медленно двигаться вокруг оси. Грейнджер сглотнула. — Нет, — просто ответила она, отводя взгляд куда-то в сторону. — Нет? — фыркнув, повторил Малфой. — Что-то я упустил момент, когда ты начала лгать мне, Грейнджер. Она вновь посмотрела на него. И это была ее главная ошибка. Ведь в ее глазах находилось слишком много глубоких откровений. Драко всегда блестяще считывал ее эмоции. Даже прибегать к легилименции ему не требовалось. Для него Гермиона являлась открытой книгой. — Я не лгу. — О, еще как. — Если ты не веришь мне, то это уже не моя проблема, — ее голос предательски дрогнул. Драко криво усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Только горечь. — Ты только что в который раз доказала, что даже самой умнейшей ведьме столетия не чужды безрассудные ошибки, — ядовито выплюнул он. — И, думаю, мы оба согласимся, что конкретно в этой ситуации я прав. Грейнджер невольно сжала пальцы на его плече, стараясь не поддаваться внутреннему отчаянию, которое уже подступало к горлу и грозило сорваться через край. Мерлин. Да, он прав. Чертовски прав! Малфой думал, что она этого не понимает. Но дело было совсем не в понимании или принятии. Сказать означало признать. А признание не решило бы ровным счетом ничего. Оно бы не принесло желаемого облегчения. Не вернуло бы утраченных возможностей. Не изменило бы ход истории. И уж точно не подарило бы счастливый конец для Гермионы. В этом и заключалась жестокая правда ее жизни. Драко мгновенно посуровел. Стал серьезным и напряженным. От него веяло смесью опасности и разочарования. — Что происходит? — твердо спросил он. — В каком смысле? — сердце Гермионы глухо и ускоренно стучало. — Между нами, — просто пояснил Малфой. — Что происходит между нами? М, Гермиона? И снова он использовал ее имя как оружие против нее же. Грейнджер открыла рот и тут же закрыла. Ничего толкового из того, что вертелось на языке, она не могла произнести вслух. Все казалось неправильным. Этот танец казался неправильным. Они казались неправильными. — Не понимаю, о чем ты… — оторопело начала она, но молниеносно была перебита. — Все ты прекрасно понимаешь! — сгоряча выпалил Драко. — Почему… — его кадык дернулся. — Почему ты отдалилась? — Я? Я не… — Гермиона вдруг замолчала, осознав, какая сильная боль сквозила в его вопросе. Несколько мгновений она молча всматривалась в красивое лицо парня перед собой, прежде чем наконец сипло проронила: — Это ты игнорировал меня весь последний месяц. — Только потому, что ты это начала, — парировал Малфой. — А теперь, будь так любезна, объясни мне. Какого. Хрена. Творится? Прикрыв веки, Грейнджер покачала головой. — Не надо… — Что не надо? — Драко совершенно не заботился о том, чтобы снизить голос. — Гермиона, я хочу знать, почему ты от меня отдалилась! — Драко… — Полагаю, я имею право это знать. Я, блядь, заслужил на твою честность, — грубо оборвал он ее. Но затем, как будто опомнившись, уже мягче и спокойнее спросил: — Я что-то сделал не так? — Нет… Дело не в этом. — Тогда в чем? — Ни в чем, — глухо сказала Грейнджер, отворачиваясь от него. — Это неважно. В следующее мгновение чужие, но бережные пальцы сомкнулись на ее подбородке, заставив карие радужки встретиться с ледяным, обжигающим пламенем его серых. — Неважно? — насмешливо повторил Малфой, не отпуская ее. — То есть наша дружба для тебя ничего не значит? Я ничего не значу? Так получается? — Драко, перестань… — Гермиона попробовала вывернуться, но хватка лишь усилилась. — Нет. Я хочу видеть твои глаза, когда ты скажешь, почему пытаешься вычеркнуть меня из своей жизни, — теперь его голос предательски подводил собственного владельца. Губы Грейнджер приоткрылись в потрясении. Мерлин, Драко в самом деле считал, что она больше не хочет видеть его в своей жизни. Что она просто хочет забыть о нем. Об их дружбе. О той связи, что возникла между ними. Будто та ничего не значила. Неужели он думал, что Гермиона на такое способна? Хотя, с другой стороны, его обвинения абсолютно резонны. Поскольку именно Гермиона, как правильно подметил Малфой, начала дистанцироваться от него первая. Вот только он даже не догадывался, что делала она это не потому, что действительно желала этого. А потому, что должна была. Из-за Пэнси. Из-за ее раненой души. Грейнджер решила пожертвовать собой ради счастья подруги. Но об этой истине она никогда не скажет Драко. Ведь иначе это уничтожит их всех. — Это не так. Не совсем, — спустя некоторое время наконец она нашлась с ответом. — Гермиона, пожалуйста, — освободив ее подбородок, взмолился Драко и, обняв освободившейся рукой хрупкое тело, сильнее прижал девушку к себе. — Я не… — он осекся, поморщившись. — Что? — Не поступай со мной так, — за него говорили беспредельное отчаяние и неподдельный страх. Сердце Гермионы болезненно сжалось. Господи. Драко Малфой еще никогда не был таким уязвимым перед ней, как сейчас. — Драко, не… — Поговори со мной, Гермиона! — сдавалось, Малфой еще чуть-чуть и окончательно утратит контроль над собственными эмоциями. — Я не готов тебя терять! Как ты не понимаешь? Я не хочу этого! Гермиона закрыла глаза, стараясь сделать глубокий вдох. — Пожалуйста, замолчи… — почти шепотом попросила она. — Посмотри на меня, — потребовал Драко, и Грейнджер незамедлительно повиновалась. — Что с нами стало? — громкий и до невозможности опасный вопрос повис в воздухе между ними. Чувства. Вот что ей хотелось ответить ему. Но вместо этого она практически бесстрастно произнесла: — Время, — а затем, хмыкнув, добавила: — Может, у нас все же не совсем получается быть друзьями? — Может, — без лишних колебаний согласился Малфой, явно вкладывая в такое обычное слово слишком много неопределенности. — Но это не означает, что я готов так легко отказаться от того, что у нас есть. Такое категоричное заявление поразило Гермиону сродни заклятию. Ей перебило дыхание, а мозг вообще напрочь отказался сотрудничать. — Ничего у нас нет и никогда не будет, Драко. Зря она это сказала. Ноздри Малфоя расширились, а губы сжались в плотную линию. Он зол. Чертовски зол. — Зачем ты так поступаешь? Ты никогда не была такой жестокой. Грейнджер же грустно усмехнулась. — Это не жестокость, а добродетель, — ровно разъяснила она. — Когда-нибудь ты поймешь, что я делаю это ради тебя и меня. Потому что так будет лучше для всех. — Не для меня, — сердито, почти с рыком возразил Драко. — И ты это знаешь. — Откуда? — разумный вопрос. Откуда Гермиона могла знать, что он чувствует? Малфой — человек противоречий. Именно поэтому ей так и не удалось разгадать мотивы его недавнего странного поведения. — Я знаю то, что знаю. И только поэтому поступаю так, как поступаю. Потому что это правильно. Вероятно, ей придется всю жизнь убеждать себя в этом. — Гермиона… — Нет, Драко. Хватит, — настал ее черед прерывать его. — Не усугубляй. Не делай это еще… сложнее. Пожалуйста. Мне и так… непросто. Одинокая слеза таки сорвалась, очертив бледную щеку девушки. Малфой внимательно проследил за соленой дорожкой, а после, нахмурившись, спросил: — О чем ты? — Ни о чем, — осознав, какую глупость секундной ранее ляпнула, остепенилась Грейнджер. — Неважно. Просто… забудь. — Гермиона… Насколько Гермиона понимала, до завершения песни оставалось около минуты, но ей уже нужно было бежать отсюда. Она сказала слишком много. Носком пересекла ту черту, что отделяла от всей правды. И это было ужасно опрометчиво с ее стороны. Очнувшись, Грейнджер выскользнула из объятий Драко — таких теплых и родных, — в которых с удовольствием бы провела весь остаток своей несправедливой жизни, и тут же ощутила нестерпимый холод. Отступила на шаг и, обхватив себя руками в защитном жесте, словно пытаясь не рассыпаться на мелкие кусочки прямо здесь, едва слышно проронила: — Мне очень жаль, Драко. — Его силуэт начал постепенно размываться, отчего ей потребовалось часто моргать. — Ты можешь мне не верить, но это правда. Я… не хотела, чтобы все так получилось. Не хотела, чтобы это стало концом… — Гермиона, не говори так. Давай просто поговорим, пожалуйста, — Малфой шагнул к ней, вытянув руку в попытке дотронуться, но Гермиона попятилась. — Прости меня… если сможешь. Ее нижняя губа затряслась как раз в тот момент, когда Грейнджер развернулась и стремительно побежала к выходу из Большого зала. Прочь от него. От самой себя. И от чувств, которых никогда не должно было случиться. За ней следили четыре взгляда, но только один причинял боль. Только один ощущался как дом. И только один по-настоящему имел значение.