Vitium.

Тихое шуршание страниц, сопровождаемое изредка постукивающими о древесину корешками книг, убаюкивало. Ряды огромных старых полок, хранящих века человеческого существования, поддерживали расписной деревянный потолок, изредка одаривающий потревоживших покой гостей щепками и древесной пылью, заметной лишь под тёплыми лучами солнца. Стоило войти сюда, переступить небольшой стёртый временем порожек, позволить себе отделиться от внешнего мира, погрузившись в совершенно иной — молчаливый, спокойный и неспешный, — как сердце замирало вместе с временем, запечатлённым на жёлтых поблёкших страницах. Монотонность и выверенность действий. Бережно, едва касаясь, взять лист, осмотрев его с разных сторон. Указать на соседнем название, тип письма и язык. Взглянуть, есть ли филигрань, описать цвет чернил, изъеденных временем. Взять следующий, повторить всё по кругу. Работа, как дым, въедается в кожу, оседает на сердце, становясь с ним единым целым. Ты становишься ей, перенимаешь её привычки, особенности. Или же выбираешь её потому, что они уже есть в тебе. Вливаешься частью потрескавшихся стен, истоптанных пыльных полов, столов, заваленных стопками потрёпанных стареньких книг. Становишься фоном, такой же частью интерьера. Но если бы кто-то подумал, что я жалуюсь, то ошибся. Я всегда была просто частью интерьера. Менялось лишь место, куда меня ставили и откуда убирали в очередной раз. Ведь я всегда была слишком. Слишком странная. Прожигающая своё время в затхлой комнатушке старой библиотеки вместо того, чтобы найти нормальную работу. «Палеограф? Они уже устарели. Кем ты станешь?». Слишком непонятная. Поломанный механизм, при сборке которого забыли поставить одну деталь, и теперь он работает не так, как нужно. «Лэйн, ну сколько можно? Тебе пора бы уже стать нормальной». Слишком отчуждённая. От людей, за приторной мягкой добротой которых, стоит только съесть весь верхний слой, наткнёшься на гниль. Или же влезешь в неё сразу, как повезёт. «Ах, Лэйн... Так ты себе никого не найдёшь. Таких...» Не любят. Я знаю. И я пыталась стать не такой. Пыталась быть приторно милой, как практически все окружающие меня девушки. Ласковой, как мартовская кошка, цеплялась за руку Эндрю, глупо хлопала глазками, потакая всем его словам. Что есть, что пить, куда пойти, — в любом из этих действий не было моего мнения. Я была вещью. Красивой, безмолвной, дополнением к образу. Когда она не нужна, какая разница, где она будет пылиться. Её просто достанут вновь, когда придёт время. Но всему рано или поздно приходит конец. И вместе с неизменно приближающимся получением заветной маленькой книжки об образовании, приближалось и моё прозрение. Медленно, непреклонно эта надтреснутая чаша заполнялась водой, пока первая капля не стекла по обратной стороне её белой стенки. Если и быть вещью, то принадлежащей лишь самой себе. На удивление, за такой короткий промежуток времени в моей жизни образовалась какая-то стабильность. Между идеально выведенными буквами больше не появлялось никаких клякс и ошибок, всё было таким же точным, как расстояние промеж корешками книг, бережно расставленных милым стареньким библиотекарем. Мобильный, заваленный кипой бумаг, мягко завибрировал, привлекая внимание. Я аккуратно достала его, чтобы смахнуть очередную не интересующую меня рассылку и посмотреть, когда уже смогу пойти домой. Убедившись в том, что за отлынивание этих оставшихся несчастных десяти минут мне ничего не будет, сложила все бумаги в небрежную стопку на краю стола, придавив их первой попавшейся книгой. Прихватив пальто, тихо проскользнула мимо дремлющего библиотекаря, огибая уже выученные скрипящие доски, придержала входной колокольчик, чтобы он предательски не звякнул, выдавая меня с поличным, и также легко выскользнула на слишком резкий свежий воздух, встретивший меня лёгким головокружением. Оксфорд встретил всё той же осенней серостью, которую я видела утром, перед тем как на несколько часов выпасть из этой реальности. Ещё не так поздно, чтобы улицы были забиты спешащими домой офисными трудягами, поэтому я достаю наушники, не беспокоясь о том, что кто-то случайно собьёт меня с ног. Едва пальцы касаются заветной кнопки и бегунок начинает плыть по экрану, как город становится чуть светлее, а назойливый шум рычащих моторов больше не бьёт по ушам, раздражая привыкшие к тишине перепонки. Стоит только проскользнуть мимолётной мысли об обеде, о котором я удачно забыла, слишком увлёкшись переводом очередного документа, как желудок тут же напоминает о своём существовании. Мимо мелькает уже приевшаяся глазу Ротонда Радклиффа, Колледж Всех Святых и такой долгожданный поворот за угол с виднеющейся впереди небольшой остановкой. Синий продолговатый автобус с заветной «3S» подъезжает ровно в тот момент, как я успеваю дойти. Достать карту, оплатить, убрать. Упасть на свободное сидение, перекинув сумку на колени, чтобы не мешала. Облегчённо выдохнуть, устало откидываясь на мягкую обивку. Легонько коснуться кармана, убеждаясь, что карта на месте и я оплатила проезд, поскольку временами я не замечаю, как делаю то или иное действие. Проплывают за окном вытекающие из офисов серые безликие пятна, но я уже не обращаю на них внимания. Небо медленно окрашивается в алый, солнечные лучи пытаются пробиться сквозь плотные дождевые облака, покрывая здания лёгкой дымкой стереотипного тревожного постапокалипсиса. Мягкая обивка как никогда удобного кресла обволакивает своими тёплыми руками, убаюкивая вибрацией вращающихся колёс. Но я легонько встряхиваю головой, вспоминая, как долго в прошлый раз стояла на конечной. Бесцельно прозябать на улице, высматривая что-то, хоть отдалённо напоминающее мой автобус, больше не хотелось. До меня доносится тихий разговор сидящей на другом ряду пожилой женщины. Всех слов не слышно, но по её довольному голосу и обращению «дорогой» с последующими вопросами об ужине я примерно понимаю его суть. Перед ней сидит слишком приторного вида парочка, обсуждающая что-то настолько увлечённо, что парень иногда чуть ли не бьёт по стеклу рукой, слишком активно жестикулируя. Его избранница то и дело смеётся, кивая каким-то глупым шуткам и не отрывая от него глаз. Дверь открывается с тихим скрипом, и я вновь оказываюсь на спасительном свежем воздухе. Только мои ботинки касаются устойчивой поверхности, как шум возобновляется, оставляя после себя сладковатый привкус гари. Уже выученным наизусть, —чуть ли не до измерения количества шагов, — маршрутом, я дохожу до небольшого магазина, рывком открывая тяжёлую входную дверь. Яркий свет слишком белых ламп бьёт в глаза, а по ушам даёт шум приборов и писк пробивания товаров. Ботинки то и дело скользят по грязному влажному кафелю. Да, сломать себе что-нибудь было бы замечательным завершением вечера. Подхватив с стойки корзинку, переступаю коричневые разводы, поджав губы. Отдел всякой вредной всячины встречает меня самым пёстрым разнообразием цветов. Упаковка чипсов врезается в баночку какого-то фруктового энергетика, следом за ней туда же летят яркие красные мармеладки, а поверх их накрывает огромное овсяное печенье, упаковка которого цветом прямо как... Что? Я останавливась, так и продолжая тянуться к маленькой пачке цветастых конфеток. И о чём я вообще сейчас вспомнила? Какое-то странное чувство. Это нечто будто нарочно убегает вглубь сознания, забытое слово горьким привкусом растекается по языку. — Девушка, вам помочь достать? Грубый мужской голос возвращает меня из самокопания и поиска непонятно чего. Я морщусь, но киваю, наблюдая за тем, как мужчина с редкой тёмной бородкой вежливо подаёт мне желаемое и удаляется. Забыла даже поблагодарить. Я смотрю на пачку странно знакомого печенья, кидаю на неё конфеты и иду дальше. И что это было? Пройдясь по всей площади пару раз, наконец-то дохожу до кассы и едва подняв корзинку до нужного места, с шумным грохотом ставлю её на конвейер. Мимо проходит и вопрос о необходимости пакета, и косой взгдяд молодого кассира, и момент оплаты. Все звуки возвращаются ко мне лишь когда я касаюсь всё той же тяжёлой двери, выходя наружу. Уже ставшая родной за это время, мини-студия встречает меня местами облезлой деревянной дверью с витиеватой рельефной золотистой ручкой. Мягкий запах древесины обнимает за плечи, провожая всё глубже внутрь. Настенные часы приветственно тикают, показывая уже достаточно позднее время. Задержалась. Пальто расплывается по креслу, бережно защищая его от летящей вслед сумки. Ботинки не слишком ровной парой остаются у входной двери, разделяя и так тесное пространство с парой чёрных кроссовок. Огибая небольшой деревянный столик с завитушными ножками, прохожу в маленькую светлую ванную, позволяя горячим каплям забрать с собой всю мороку этого дня. Когда я поднимаю взгдяд к зеркалу, то жалею об этом практически сразу. Под глазами залегли тени, точно размазанная потёкшая тушь. Тусклые зрачки не отражают бликов из-за едва приподнятых, придавленных усталостью век. Я поворачиваю кран в сторону и резко обдаю лицо холодной водой, до боли сжимая зубы. Провожу по нему полотенцем и возвращаюсь в комнату, направляясь к кухонному уголку. Подхватив пакет с продуктами, быстро рассовываю их по холодильнику и ставлю чайник на плиту. Жалобный свист заставляет оторваться от бесполезного любования редкими опадающими с почти оголевшего каштана листьями. Выключить плиту, достать чашку, закинуть пакетик чая. Которого нет. Смятая пустая коробка метко попадает прямо в мусорное ведро. Я забыла купить чай. Хватаю купленные снеки и, погасив лампу, заваливаюсь на небольшую низкую кровать, включая на фон аудио какой-то фентезийной книги о драконах, чтобы есть было не так скучно. Монотонный бархатистый мужской голос. Мягкое свечение экрана ноутбука. На удивление удобная нагретая кровать. Кажется, гаснет экран. Нужно включить. Нужно... Резкий, отвратительно громкий звук будильника заставляет подорваться, тут же схватив найденного виновника. Между желанием разбить его о стену и выкинуть в окно я всё же выбираю положить на столик. Ноутбук, стоящий сбоку от меня, кажется, давно разрядился. Возле кровати осталась открытая пачка овсяного печенья, от вида которого желудок протяжно завыл. Я уснула, не заметив. Сердце, само собой испугавшееся такого резкого пробуждения, уже почти пришло в норму. Но только ступня коснулась пола, как тело вновь заныло вчерашней болью, так, будто и не отдыхало эти несколько часов. Да и снов я тоже не видела. Просто выпала из реальности, по ощущениям так минут на пять. Холодная древесина сменяется чуть более приятным мягким ворсом, когда я, завернувшись в тонкий плед, захожу в кухонный уголок, доставая из холодильника энергетик. Неприятное покалывание в пальцах вынуждает тело покрыться мурашками, а меня — ещё сильнее завернуться в спасительную ткань. Ставлю банку на стол, поддевая колечко ногтем, и оттягиваю, прикрывая слезящиеся от зевка глаза. Холодная жидкость с характерным шипением идёт через верх, под моё негромкое ругание стекая по пальцам на и так видавшую виды древесину. — Да что за, чёрт возьми, утро, — вырывается у меня, когда под рукой не попадается ничего, чем можно было бы убрать последствия. Лежащую возле раковины чёрную мочалку, усердно сливающуюся с окружающим фоном, я разглядела не сразу. За это время жидкость успела растечься по древесине и впитаться. Прекрасно. Надеюсь, хозяйка этого не заметит. Неужели не с той ноги встала сегодня. Продолжая марафон странных неудач, возвращаюсь к кровати, поднимая пачку оставшегося печенья. Желудок, определённо ожидавший какого-то более приемлимого завтрака, сжимается в тугой узел, отчего есть больше не хочется совершенно. Я мимолётно смотрю на часы и возвращаюсь к энергетику. Нет. Я ещё раз смотрю на часы. Чёрт. В это время я должна уже стоять на остановке. Недопитая банка стучит о стол, едва не падая. Я даже не переоделась вчера. Одной проблемой меньше. Быстро накидываю пальто, никак не попадая пуговицей в петлю. Оставляя его расстёгнутым, хватаю сумку и выбегаю из студии, хлопнув дверью. Пару раз дёргаю ручку, — заперто. Жить на первом этаже удобно — как минимум, я не убьюсь на ступенях в спешке. Всё больше оживающая улица кричит мне о том, что дела очень плохи. Я опаздываю. Мимо проносятся трёхэтажные дома, вчерашний магазинчик с уже не горящей вывеской Tesco, и маячит долгожданная остановка. С которой отъезжает продолговатый синий автобус с чёртовой «3S». Следующие полчаса проходят мучительным ожиданием, оскорблением всего сущего и недовольной бранью терминала, оплата в котором почему-то прошла не с первого раза. Это утро стало всплеском всех накопленных за жизнь неудач, хлынувших также неожиданно, как утренний энергетик, цитрусовый вкус которого до сих пор покоится на языке. Дорога до библиотеки проходит на удивление быстро, но это не смягчает моего практически часового опоздания. От одной мысли о кряхтящем недовольном голосе обычно милого Оливера становится как-то кисло. Больше всего он нравится мне, когда тихо спит за своим столом, меньше — когда открывает рот. А когда начинает читать нотации, видеть его не хочется вообще. Я спрыгиваю с последней ступени, захожу за угол, по недавно образовавшейся личной традиции смотрю на Ротонду Радклиффа, и вскоре вижу здание, от которого уже желудок сводит. Хотя, может, это от неудачного завтрака. Едва я тянусь к ручке огромной деревянной двери, та распахивается с удивительной лёгкостью, почти сбивая меня с ног. Последняя ниточка моего терпения лопается звоном ненавистного колокольчика, и я уже открываю рот, чтобы покрыть всеми ругательствами мира совершенно невиновного человека. — Простите, вы в порядке? Я вас задел? Но так и замираю с недовольно раскрытым ртом, встречаясь взглядом с обеспокоенными глазами цвета хвойного леса.