ГЛАВА 7

Её легкое прикосновение к его щеке отозвалось дрожью по всему телу. Или, скорее, по телам обоих. Маомао дышала ровно и тихо. Тем не менее, в этой тишине Джинши ощущал всё — ее стеснение, желание, и общее наслаждение. Она неуверенно потянулась, хватаясь за уже горячую одежду парня обеими руками, и аккуратно укусила его за губу. И Джинши просто снесло крышу. Казалось, больше некуда, но вот он резко развернул Маомао и будто вместе с ней вжался в стену. Уткнувшись лбом и небрежно сбрасывая с себя одежду — но она все еще продолжала молчать. Девушка обнимала его за бедра, в то время как его руки уже были у нее на груди. Маомао была настолько маленькой, что он смог перекрестить свои руки, и, наконец-то, ласкать её. — Джинши-сама! Джинши резко открыл глаза и проснулся в пустой комнате, с тревогой в груди. Юноша испустил стон разочарования. В паху всё пульсировало, и одной рукой прикрывая глаза, другой уже пытаясь себя разрядить, он готов был по-детски заскулить. Беда не в том, что ему снился очередной пикантный сон, и ему хотелось большего продолжения — Джинши банально хотелось дольше побыть с ней хотя бы во сне. Сон был действительно ярким и телесным, но пробуждение от него было еще большим разочарованием, учитывая тот факт, что через пару дней будет уже месяц, как Маомао исчезла. Он потянулся к расписанию на столе — привычке, выработанной за последние три недели. Маршруты патрулей, донесения разведки, пометки Лакана, скупые отчеты из соседних округов — Всё это лежало в идеальном порядке, хотя сам Джинши давно жил в беспорядке. Эта рутина — единственное, что удерживало его от безумия. Юноша до сих пор помнил тот вечер. Лакан вбежал в его покои, как буря — без стука, с растрепанными волосами и лицом, искаженным страхом. На ходу он выкрикивал, что Маомао не вернулась, а дом, где она должна была остаться с Лоумэнем, пуст. Сначала Джинши надеялся, что они просто задержались в пути — может быть, им обоим пришлось в ночи кому-то оказывать помощь. Но Гаошунь и Басен прибыли в деревню и подтвердили худшее — ни Маомао, ни Лоумэня там не видели. Они не появлялись ни в Медяном доме, ни на местном рынке. Дальнейшие поиски принесли только больше вопросов. Несколько местных пьяниц поклялись, что видели Лоумэня ночью — с кем-то, похожим на молодую девушку — но рядом с ними были и двое незнакомцев. Один из них, по описанию, подозрительно напоминал Суйрей. Второй — женщина с голосом, командующим остальными. После этого след оборвался. Именно тогда Лакан заговорил о том, что это — похищение. Если бы это была ссора, бегство или несчастный случай — они бы нашли следы. Или хотя бы кого-то, кто их приютил. Тем более, с травмой Лоумэня они бы далеко не ушли. Но нет — ни единой зацепки. Будто Маомао и Лоумэня стерли с лица земли. Слишком чисто. Слишком грамотно. Позже вместе они вспомнили странные детали при дворе, которые раньше не казались важными. Доносы про некую Шисуи, служанку, которая никогда не появлялась дважды в одном месте. При ближайшем рассмотрении выяснилось: никакой Шисуи не существовало. Это была Лоулань, женщина, плотно связанная с кланом Ши. И когда сам Джинши убедился, что вместо Лоулань в павильоне находится одна из служанок, всё стало ясно: это — не случайность, а демонстративный вызов. И всё же были моменты, когда Джинши почти верил — они вот-вот найдутся. Один из замков, на границе владений клана Ши, казался особенно подозрительным. Туда направили отряд, собрали силы — Джинши сам повёл штурм, не без поддержки Лакана, конечно. Когда стены пали, внутри царила зловещая пустота. Ни Маомао, ни Лоумэня. Но кое-что всё же осталось. Один из пленных — мальчишка, почти ребёнок — признался, что совсем недавно в крепости действительно была “девушка с острым языком и лекарскими травами”, и старик с ней. Мальчик, которому Маомао когда-то тайком дала мазь от ожогов, сначала молчал — из страха. Но потом, глядя на Джинши, выдавил дрожащим голосом: — Она больше не здесь. Их увезли… сразу, как услышали, что кто-то идёт. Их опередили на полдня. Или меньше. — Их передвигают, — тихо, с каким-то поражением произнёс Лакан. — Пока мы ищем в одной точке, они уже в другой. Их держат в движении намеренно, чтобы затруднить поиск. Или — чтобы вымотать нас. Джинши не отвечал. Он просто сжал в пальцах чайную чашку — и не заметил, как та треснула. Каждый раз — будто они исчезали с ветром. Пленные, но живые — Джинши цеплялся за эту мысль. Он хотел верить, что они живы. Что Маомао жива. Иначе — с какой целью их прятать? Иногда он ловил себя на том, что возвращается к придворным делам — не потому что хотел, а потому что не мог иначе. Погружался в отчёты, подписывал указы, слушал доклады, давал советы. Всё, что угодно, лишь бы не дать разуму утонуть в отчаянии. Придворные заметили: Джинши стал строже, молчаливее, но от этого — ещё более притягательным. Конечно же, пошли слухи. Несколько служанок даже начали осторожно интересоваться: мол, “раз та самая лекарка исчезла…” Но он гасил эти попытки в зародыше — холодным взглядом, резким тоном или показным равнодушием. Внутри же всё сжималось — от злости, бессилия и безмерной тоски. К его удивлению, Гаошунь не был самым опорным плечом во всей этой ситуации и связанной с ней переживаниями, и уже тем более это не была Суйрен — Джинши еще впервые дни их знакомства понял, что она терпит Маомао изо всех сил. Гаошунь, однако, избрал позицию аккуратно напоминать, что это определенно важная задача — речь, в конце концов, о политике, а не просто о пропавших служащих — но и в то же время мягко намекал, что о Маомао надо пробовать забыть. — Не поймите меня неправильно, — говорил Гаошунь игнорируя злобный и раздраженный взгляд господина, — поиски не прекратятся. Тем не менее, Вам нужно принять и второй вариант… … что ее, возможно, он больше никогда не увидит. Большим открытием для Джинши все же была Гёкуё. В тот день, когда он на пол дня взял “отгул”, и, закрывшись в покоях, топил свои мысли в горячительных напитках, к нему наведалась сама наложница. Он почти сразу протрезвел — хотя не успел еще настолько напиться — принялся извиняться, и настаивать на том, чтобы она вернулась в покои. — Всё в порядке, Джинши-сама, — наложница по-женски поправила подушку на кресле господина, — сам император разрешил. Я пришла по своему желанию. Если бы Джинши в тот момент был более способен оценивать ситуацию, ему бы определенно польстило, что сама Гёкуё решила к нему наведаться. — Я не уверена, что хоть чем-то Вам помогу, — тихо произнесла женщина, чтобы служанки, стоящие за дверью, ее точно не услышали, — но порой просто присутствие уже спасает, — немного замешкавшись, она добавила: — У меня так было с Маомао. Оба обменялись легкими улыбками с щепоткой сожаления и грусти. — Джинши-сама, — взор изумрудных глаз, изучал лицо юноши, — я до конца не знаю, какие у вас с Маомао отношения, — она немного склонила голову, — наверное, вам самим еще предстоит в этом разобраться, — Джинши в этот момент одобрительно кивнул позитивному настрою госпожи, — тем не менее, могу я дать совет? Юноша позволил себе усмехнуться. Говорит, что не знает, и в то же время уже все для себя решила. — В моменты, когда я очень тосковала по императору, первое время я очень много держала в себе, — наложница пристально смотрела на Джинши, — очень много, — ее руки теперь были скрещены, что говорило лишь о том, что это точно не те воспоминания, которыми она дорожит, — но мне очень помогало писать ему письма. Нет, — она тут же опередила вопрос Джинши из серии “к чему это”, — я их не через кого не передавала, просто… писала. Потом что-то из этого говорила лично, что-то оставила при себе. Попробуйте, — женщина медленно поднялась, а вместе с ней и Джинши, — вместо вот… этого, — Гёкуё с фырканьем взглянула на алкоголь, — лучше изложите свои чувства, а не топите их. Оба замерли на какое-то мгновение, будто обмениваясь только что озвученным вслух. Гёкуё хотелось верить, что ее слова хоть как-то помогли. Джинши уважительно поклонился госпоже. — А когда она вернется к нам, — уходя, она одарила его лучезарной улыбкой, — зачитаете ей всё до единой строчки! — Она, скорее всего, себя сразу же отравит, — буркнул Джинши, и в комнате разразился искренний смех наложницы. — Возможно! — усмехнулась Гёкуё. — Но я поставлю на то, что ей тоже будет что почитать Вам! Легко склонив голову, наложница оставила Джинши в немного приподнятом настроении и в желании попробовать последовать её совету. А кто знает — может, действительно, получится однажды всё это зачитать? Юношка резко нахмурился. — Она же тогда меня отравит. Джинши стоило признать — стало немного легче.

•• ━━━━━ ••●•• ━━━━━ ••

— Маомао, чай будешь? Сегодня Лоулань удалось проскользнуть мимо своей самопровозглашенной матери, а может она пошла на риск и нагло сбежала из под взора — травницу это мало волновало. — А сливовое вино еще осталось? Лоулань игриво подмигнула девушке, будто даже немного надеялась, что именно Маомао выкинет что-то подобное. — О! Тяжелая рабочая неделя? — девушка уже потянулась за нужными чашами, и стала искать хоть какие-то закуски. — Ты же с отцом отлично справилась с предыдущей задачей, даже быстрее чем матушка просила, — Лоулань взглянула на Маомао, — разве у тебя не было дополнительных дней отдыха? — Не знаю, — пожала плечами Маомао, и не дожидаясь Лоулань, сделала глоток, — о, очень вкусно. Вино было терпким, с той характерной кислинкой, которую Маомао обычно не переносила. Сейчас же — глоток за глотком — оно будто сглаживало углы реальности. Тело привыкло к рутине: мази, отвары, редкие консультации. Отец всегда рядом — это не могло не радовать — условия приличные, еда вкусная, если держит рот на замке, то руку больше лишний раз никто не поднимает. Вполне можно было бы смириться и даже моментами радоваться. Можно было бы. Но раздражение просачивалось между строк: в утренних вздохах, в излишне двусмысленных фразах Лоулань, в том, как порой Маомао слишком сильно втирала мазь в руку очередному пациенту. Будто ей всё это надоело — или, наоборот, слишком напоминало о том, от чего она была оторвана. Поначалу ей казалось, что особой разницы нет. Здесь она тоже подчиняется, здесь тоже её знания востребованы. Более того, тут огромная библиотека с книгами, о которых она и не мечтала. С Суйрей иногда можно обсудить свое, “медицинское”. Только вот никто не зовёт её по имени с этим насмешливо-теплым "Маомао", да или просто “травница”. Никто томительно не смотрит или трогает за волосы. Никто не сжимает запястье с такой силой, словно боится отпустить. А потом — отпускает. Джинши исчез из её дней, но не из мыслей. И дело было не в том, что он красивый, важный или соблазнительно опасный. Просто он стал её нарушением баланса. Тем, кто мешал жить по формуле. С ним всё было неправильно, неловко, напряженно — и именно это оказалось пугающе необходимым. Не для логики. Для неё самой. Пыталась ли она с этими глупостями бороться? Еще как. Но особенно в первые две недели абсолютно все напоминало о ней. Маомао даже сделали замечание, что она слишком много матюгается, и что раньше за ней такого не замечали. Она сама очень много за собой раньше не замечала. Флирт — дело ненадёжное. А вот влияние на чужое сердце — почти необратимо. Девушка даже об этом спорила с Лоумэнем. Будто пыталась забрать обратно свои откровения в разговоре с отцом. — Ты сейчас пытаешься казаться сильной, — попивая чай, протянул Лоумэнь, — но настоящая сила в том, чтобы уметь быть слабой. Маомао тогда назвала это слабоумием, но сейчас — уже не была уверена. Если первые недели еще была надежда на папаню, который точно хотел бы ее искать, то сейчас, когда уже прошел месяц с их “путешествия” ведь ясно же одно: она его больше никогда не увидит. Она не услышит приторных комплиментов. Он не положит ладонь на её спину так, что всё внутри плавится. Не заправит локон ей за ухо, будто хочет лучше разглядеть. Не прикроет своим плечом от сплетен и шипящих взглядов. И, чего уж таить — так и не поцелует. — Маомао, ты чего? — Лоулань вдруг оказалась рядом и вытерла ладонью слезу с её щеки. — Ты всё-таки слышала, да? Травница аж нахмурилась. Она позже проанализирует свою непонятную бурю эмоций в виде слез. Маомао совершенно не понимала, о чем говорит Лоулань. — Эти служанки, — фыркнула Лоулань, — по всему дворцу сегодня разнесли эти грязные сплетни. Ты, наверное все еще злишься на меня… — пробормотала девушка, поглаживая чашку с напитком, — Но я много чего видела при дворце. Маомао молчала. Воспитание не располагало к разговорам “по душам”. Особенно с кем-то, кто говорит загадками. Но сейчас она совершенно не понимала, о чем говорит Лоулань, и было даже как-то любопытно. — У вас с... Джинши было странное общение, — тихо произнесла Лоулань. — Ты ведь сейчас о нём думала? Травница ничего не ответила, однако продолжала изучать бывшую подругу. — Так что же я слышала? — Как же, — пробормотала девушка, — что… Джинши-сама женится. Ты поэтому пьешь? Маомао ничего не сказала. Лишь подняла чашу — и сделала ещё один глоток. Терпкость теперь была не от вина. Маомао опустила взгляд в чашу. Это же всего лишь сплетни. Она сама была свидетельницей того, как много и часто из мухи раздувают слона при дворце. Чем эта сплетня отличается от любой другой? Тем не менее, бледное отражение расплылось в остатках вина, и она на мгновение представила: а вдруг он действительно женится? Не по любви, конечно. По долгу, статусу, расчету — как это у них в имперской семье принято. Он ведь никакой не евнух. Но главная паразитная мысль, которая в ней зародилась была о другом — Маомао была глупа, что смела думать иначе? Конечно, он не станет искать её вечно. Конечно, она — травница, пленница, исчезнувшая из жизни, как сон — не могла остаться его слабостью надолго. И если даже осталась... что с того? И вообще, кто сказал, что он ее искал? Вино обжигало горло. Но она продолжала пить. Резко Маомао прикрыла чашку рукой, будто пытаясь не расплескать не вино, а себя. — Я сейчас вернусь, — тихо сказала она, не глядя на Лоулань, — кажется, я перепила, — и, без угрызения совести, соврав, Маомао вышла. За дверью воздух был холоден. Ветер трепал сухие стебли у стены. Маомао провела пальцами по шраму на шее — почти зажившему, но все еще зудящему в дождливые дни. Подарок матери Лоулань за первый небрежный комментарий. Маомао когда-то удивлялась чужим сентиментальностям. А теперь вот стоит в одиночестве, и всё, что у неё есть — это тело, книга под подушкой и чувство, которое так и не стало словом. Она выдохнула. Медленно, устало. И вдруг произнесла вслух — впервые за месяц: — Джинши-сама… Слово прозвучало, будто чужое. Но за ним — пауза, тишина, пустота. В какой-то момент, пальцы резко коснулись шпильки, которую она теперь носила в волосах, и ей хотелось как можно скорее ее выбросить, но Маомао вовремя остановилась. Плечи немного дернулись, и она оперлась плечом об стену. Холод немного пробрался под кимоно, и в мысли. Девушка провела руками по лицу, немного хлопнув себя по щекам и резко выпрямилась, возвращая шпильку на место в волосы. Маомао молча вернулась в комнату, как возвращаются в сон, из которого не вырваться.