ГЛАВА 8

— Джинши-сама. Юноша немного с раздраженным вздохом уставился на Гаошуня, который стоял в дверях. Он, конечно, ни в чем не был виноват — евнух просто выполняет свою работу. В данном случае Гаошуню было необходимо еще дотошнее напомнить Джинши о его обязанностях, о его “настоящих приоритетах”, как утром высказался император. Кстати, император был крайне недоволен. До гнева было далеко и, пожалуй, лишь это и успокаивало Джинши. Так или иначе, господин уже не мог скрывать свое раздражение и явное непонимание всей ситуации, которую “Джинши сам себе выдумал”. Его же слова, между прочим. — Я понимаю, ты расстроен, — говорил император, стараясь говорить как можно мягче, — но, сколько можно? Не получилось — императору не удалось не беситься, у Джинши не получилось отбросить идеи о ее поисках. Оба не особо и пытались. Джинши подозревал, что возможно, император однажды тоже кого-то потерял, но не дал себе шанса искать — и потому злится на Джинши не за слабость, а за свободу искать. А может чувствует, что власть над Джинши начинает ускользать, и это его последний шанс на контроль. Мужчина также говорил фразами, как будто декламировал монологи — медленно, выверенно, без особого права на ответ. — Ты гонишься за миражом в пустыне, Джинши. Но даже у миражей есть границы, — бормотал мужчина. — Ты уже 3 раза устраивал эти свои походы — и что в итоге?! В итоге, действительно, ничего не было за эти два месяца. Последний раз, к сожалению, еще и Басен был ранен при захвате места, где, по подозрениям Джинши и Лакана, могли находиться Маомао и Лоумэнь. В итоге, с парнем все было в порядке, и Гаошунь ни слова не сказал, да и поведение точно не указывало на то, что он в чем-то обвинял юного господина — но с тех пор Джинши чувствовал неимоверную вину ещё и за это. Император глубоко вздохнул, и Джинши, почему-то, именно сейчас больше обратил на него внимание. — Тебе уже скоро двадцать, — спокойно говорил мужчина, — мы с тобой ещё год назад говорили о том, что этот день настанет — тебе нужно будет задуматься о продолжении. Джинши чувствовал, как дыхание учащается, а претензий к так называемому отцу становится всё больше. Хотя, если разобраться, то юноша не особо был удивлен этим разговором. Последний раз, когда они действительно говорили о подобных вещах было буквально за пару месяцев до того, как Маомао впервые появилась во дворце. Тогда император завел метафорический разговор о продолжении рода, и о том, что какую бы игру они не затеяли 19 лет назад, эти игры всегда будут во дворце. И если император был более менее удовлетворен своими наложницами, ему бы также хотелось, чтобы Джинши не оставался лишь тенью. В тот момент, воле по не воле, Джинши затеял свою игру. По наивности и нарцисизму он ляпнул Гаошуню, что следует влюбить в себя девчонку — это будет полезная пешка в их стратегии в будущем. Что касается императора, на какое-то время Джинши удалось убедить его, что Маомао хороший выбор будущей наложницы. Только вот, все настолько быстро завертелось, что перед отцом больше не нужно было прикидываться, а в отношениях с Маомао нужно было быть самому аккуратным — травница его пленила просто потому что она была, без всякого зелья. — Сколько у меня еще есть времени? Император задержал взгляд на Джинши. Слишком уж спокойно он задал этот вопрос, учитывая все обстоятельства. — Месяц, — кратко выдал мужчина, — я всё понимаю, но абсолютно у всех есть срок мечтам, Джинши. Твой почти истёк. Пальцы сами по себе вцепились в подлокотник кресла, как будто могли в нём найти опору. Он едва не выдохнул: “А если бы это была твоя наложница?” Но слова застряли в горле. Не потому что боялся — просто знал, что ответа не будет. И как бы Джинши не хотелось сказать что-то дерзкое перед уходом в свои покои, он не мог с ним не согласиться. Его мечты — такие же временные, как и свобода.

•• ━━━━━ ••●•• ━━━━━ ••

Суйрен злилась. Её, мягко говоря, раздражало, во что удалось какой-то травнице превратить Джинши. Последнее время он часто жаловался на головную боль, его напряжение в плечах всегда было заметно особенно к вечеру, когда у него была возможность чуть больше быть собой в покоях, а сейчас он ещё и реже стал есть. — Юный господин, — фыркнула Суйрен в очередное утро, — как тренироваться — Вы сразу готовы, а как нужно нормально покушать, у Вас вечно какие-то отговорки! И если первое время он еще как-то пытался оправдываться, то сейчас это была игра в одну сторону: Суйрен негодовала, а Джинши игнорировал замечания. — Я бы не отказался от каши сегодня, — пробормотал Джинши. — С фруктами, например. Легкая радость проскочила в выражении Суйрен, и ничего не комментируя она тут же принялась за исполнение желания юноши, покидая его комнату, и оставляя вновь одного за столом. Джинши тут же достал обратно лист из-под хаори, и поднял спрятанные чернила с пола. Он знал, что приготовление каши у Суйрен займет добрых минут 10 — это будет достаточно, чтобы закончить своё письмо Маомао.

Не могу понять, кто из нас двоих сейчас раздражает Суйрен больше —

я, потому что не делаю то, что она ждет,

или ты, потому что являешься этому причиной.

Джинши на мгновение застыл. Как будто Маомао уже прочитала эти строки, и ждала, что он скажет дальше. Хотелось аккуратно выбрать слова.

Прости за предыдущие письма. Там были нелепые обвинения в том,

что ты так и не оставила никаких подсказок, где тебя искать.

Ставлю на то, что у тебя просто не было возможности.

Он провел рукой по лбу, будто собирался стереть усталость — но та только глубже вжалась в кожу. Может, Суйрен права — ему стоит опять нормально питаться. Взгляд вновь был устремлен на одинокие строки очередного письма.

Я не буду писать то, о чем хочется кричать в каждой строчке.

Всё это я обязательно скажу при нашей следующей встрече.

Тяжелый вздох, прежде чем он написал завершающую строку, которая отображалась в конце каждого письма ей.

До скорой встречи, моя Маомао.

Джинши не удалось чуть дольше задержаться в мечтаниях о том, как Маомао на него смотрит, пока он говорит эти слова в реальности. Ему пришлось быстро спрятать лист, так как Суйрен вернулась раньше, чем Джинши предполагал. Видимо, ею двигало желание как можно скорее его накормить. Как бы Суйрен ни пыталась принять, что юный господин теперь принадлежит травнице, её лояльность — это загадка, которую никто не мог разгадать — Я не знаю, кто кого пленил, юный господин. Только вот Вас всё это пожирает, — сказала она, не оборачиваясь, когда уже выходила. Джинши молчаливо кивнул в знак благодарности за еду, но не за очередные поучения. И без них было тошно. И вообще — у него есть три дня, чтобы еще раз пройтись по плану очередного похода. Ему очень хотелось верить, что это будет последний в плане успеха, но никак не поражения. “Если мы и в этот раз ничего не найдем…” — мысль обрывалась, как всегда. Он не мог себе позволить закончить её честно.

•• ━━━━━ ••●•• ━━━━━ ••

Сегодня его максимально всё раздражало. Конь был более непослушный чем обычно, штаны стали свободнее на талии — сон, вроде как, удалось вернуть в норму, но тело все равно показывало физическую отдачу от эмоционального истощения. За эти три дня он исписал больше листов, чем планировал — Джинши сам себе выдвинул условие писать только по одному письму в день. Тем не менее, если в письмах он звучит мягко, почти поэтично — то в реальность стал резким, раздраженным. И без Гаошуня было понятно: Джинши стал сам себе противоположностью — теперь он живет в надежде и злости одновременно. Рутинная усталость одолевала Джинши. Он уже не мог смотреть на эту выученную со всех углов карту, но страшнее всего было то, что его стало волновать совершенно другое: а если они найдут её, что он ей скажет? А что ему скажет Маомао? Эту теорию они обсуждали лишь с Лаканом — но как-то оба уже озвучили мысль, что, может, она и по собственной воле ушла, а Лоумэнь просто не мог ее не поддержать. Джинши снова сидел верхом, глядя на дорогу, которую давно уже знал наизусть. След этой девушки — если он вообще был — растворился быстрее, чем чернила в планах, которые они так усердно продумывали с Лаканом. Сначала всё выглядело обнадеживающе: слухи о таинственном знахаре, осмотр деревни, где вроде бы видели странную девушку с интересной внешностью. Басен даже нашел мальчишку, клявшегося, что видел "докторшу" маленького роста и с большими амбициями. Но каждый след вёл в пустоту. Уходили в болото, в страх, в молчание. — Снова ничего, — тихо произнёс Лакан, не поднимая взгляда. — Всё, что здесь было, —давно ушло или было ложью. Басен молчал, слегка хромая — старая рана всё ещё давала о себе знать, особенно на холоде. А Джинши просто смотрел в землю. Его пальцы сжимали поводья так, что костяшки побелели. Он уже не знал, откуда именно сейчас болело: изнутри или снаружи. “Если бы Маомао действительно хотела, чтобы её нашли — разве она бы не оставила хоть что-нибудь?” Мысль была предательской. И всё же — теперь она была с ним постоянно. Вечером того же дня, в трактире, часть группы позволили себе потратить средства на еду и напитки, прежде чем вернуться ко сну во временный лагерь. Джинши тем временем уже успел выслушать презрительные речи от Лакана, который шипел на него, обвиняя в том, что это из-за безрассудности Джинши Маомао и Лоумэнь оказались в такой истории. Лакан не переходил на повышенный тон, и не потому, что стеснялся людей вокруг. На самом деле, это и настораживало Джинши, ведь, не смотря на свое положение, стратег весьма открыто выражал свои эмоции и чувства. А тут — как будто у него был избыток этих самых чувств. Его поведение говорило больше, чем любые крики. Это раздражало. Как никогда хотелось проявить дерзость, и озвучить вопрос, с каких пор он так заботиться о дочери, которую знает меньше года. Но этот вопрос тут же отпал. Маомао достаточно было знать неделю, чтобы попасть под ее чары. И, главное, для каждого человека у нее было свое негласное противоядие. Кому-то она приносила уверенность в себе, кому-то успокоение в сегодняшнем и завтрашнем дне, а кому-то беспокойство в сердце и душе. Это прямо квинтэссенция того, как Маомао влияла на людей — и как именно она стала для Джинши не просто важной, а невыносимо личной. Воистину чудо-человечек. Она хоть сама это осознавала? “Осознает” — тут же сам себя исправил Джинши, и резко допил напиток залпом. Джинши кивает Лакану — пусть в его голове мелькает не только раздражение, но и пустота, и мысль: "А что, если всё это не про неё, а про то, что я без неё теперь — практически никто?" Юношу отвлек Басен. — Господин. Нам ехать назад? Джинши кивнул, не говоря ни слова. Но назад они поехали не сразу.

•• ━━━━━ ••●•• ━━━━━ ••

Это случилось спонтанно. Без заранее подготовленного плана “Б”. Гул в голове отдавался гвоздями, а боль в груди стала почти родной — навязчивой, как старая рана, которую уже не ждёшь, но терпишь. Трактирщик подсказал: “Если господин ищет... отдыха, у нас есть и такое”. Обычно Джинши отказывался сразу. Но в этот вечер, почему-то, не смог. Это была какая-то тупая обида на весь мир. В одно мгновение всё накопленное в нем, камнем застряло в горле. И дело было не только в Маомао. Его бесило, кем он был и во что превратился. По сути, он был максимально слаб сейчас. Вечные интриги во дворце уже невозможно было игнорировать. Семейные тайны, императорские громкие и такие бессмысленные речи. Игра с травницей. Влюбленность в девушку. Невероятно интимные моменты с ней. Озлобленность на идиотское исчезновение, на глупые и бессмысленные поиски. Страх за будущее, которое он снова не сможет выбирать. Джинши замер. Она же была его первым серьезным выбором, когда он наконец смог сам себе признать в том, что это не просто вожделение к чему-то запретному. Джинши прекрасно помнит вечер, когда в своей комнате, впервые за долгое время тогда, у него сбился аппетит, и еще больше увеличилось количество мыслей о Маомао. Но самое главное — у него появился страх за нее. “Лишь бы ее не коснулись никакие интриги” — тогда подумал он и осознал, что конкретно попал. Она была его выбором, а не выбором за него. Джинши уперся лицом в руки, чтобы никто не мог прочитать эмоций на его лице. Слом, слабость, желание забыться. Он не выбирал девушку. Или выбирал? Джинши не очень это помнит, хотя алкоголя в нем не было так много. Она была красива, конечно. Улыбка безупречна, движения отточены. В её взгляде не было ни любопытства, ни желания — только знание своей роли и усталость, спрятанная за вуалью обольщения. Джинши не успел ничего сказать — только кивнул. Или, может, просто не оттолкнул. Она касалась его плеч, ловко, уверенно, как будто знала, где именно спрятаны его боли. И всё же — Джинши ощущал, что это не его тело под её руками. Как будто он наблюдает за этим со стороны. Как будто он — не он. Она прошептала что-то ободряющее, мягкое, без адресата. Он закрыл глаза. Попытался представить Маомао. Не получалось ... ничего. Только пустота. Пальцы девушки осторожно скользнули ниже. Он вздрогнул. Не от возбуждения — от неожиданности. От боли, которая, казалось, вот-вот вырвется криком. — Наверное, не стоит, — сказал он тихо. Она замерла. — Простите, господин, — её голос был почти безэмоциональным. Он вздохнул. Покачал головой. — Я не знаю... что я здесь делаю. Она мягко отстранилась, не задавая вопросов. На мгновение Джинши показалось, что этого достаточно, чтобы попросить остаться одному. — Я знаю, — томно прошептала девушка, снимая с себя верх кимоно, полностью оголяя весьма пышную грудь, — представьте на моем месте кого угодно — кого только пожелаете. Она взяла его руки в свои и положила туда, куда хотела — прямо на грудь. Джинши не сопротивлялся, и лишь осторожно сделал несколько движений пальцами, особенно аккуратно касаясь сосков. После глубокого стона, девушка еще плотнее прижалась к его паху. Почувствовав его нарастающее желание, легкая ухмылка скользнула с ее губ. Тело Джинши отзывалось, как по инерции, а разум был где-то в переулке боли и вины. Девушка, тем не менее, точно не собиралась упускать такого красавца, и ей, правда, было все равно, кого он там себе представляет. Джинши в свою очередь перестал бороться со своим подавленным гневом на весь мир. Девушка опустилась ниже, касаясь его с нежностью, в которой не было ни любви, ни страсти — только искусство забывания. Юноша крепко держался за ручки стула, пока она доставляла ему наслаждение. Он никого не представлял, и ни о ком не думал. На какое то время, просто был сосредоточен на ощущениях в теле. В конце концов, такое с ним было впервые. — Господин, — проговорила девушка, наблюдая, как Джинши обратно одевает штаны, — Вы точно не хотите продолжения? Джинши был способен лишь промолчать в ответ, держа монеты в руках. В такие моменты легче молчать, чем объяснять, почему хочется исчезнуть. Он вышел на улицу, не оборачиваясь. К горлу подкатывало неприятное ощущение, казалось его вот-вот стошнит. Воздух казался чересчур холодным. Или просто трезвым. Он не чувствовал ни облегчения, ни стыда. Только пустоту — такую ясную, будто кто-то открыл в нём окно. Теперь он знал. Спрятаться не выйдет. Забвения не будет. Джинши всегда думал, что первый шрам будет от меча, но он ошибся. Самый глубокий оказался незримым, и был вырезан не врагом, а им самим.