Сомнения

      Архив всё-таки отпустил их, но на душе Яна не стало легче — наоборот, словно что-то тяжёлое и холодное навалилось на грудь, мешая дышать. Правда, которую он услышал о себе, стала ударом в самое сердце. Он никак не мог принять, что это его прошлое, его жизнь — и что он так долго жил, не зная о самом главном.              Ёниф ничего об этом не знал.               Ян не мог рассказать — язык будто немел каждый раз, когда мысль о признании подбиралась слишком близко. Ведь Ёниф — сын лунных земель, человек, что вырос на легендах о Графе Заре и до сих пор верит в него всей душой.              Но если он узнает правду?              Разочаруется?       Возненавидит?       Потеряет веру, которая много лет держала его на плаву?              Мысли терзали Яна без пощады, как будто внутри завёлся рой острых, тревожных насекомых. Он чувствовал, как что-то горячее и неприятное поднимается к горлу — страх? стыд? вина? — сам не мог понять.              Он каждые несколько секунд поправлял пепельные волосы, нервно перебирая пряди, будто они могли скрыть его смятение. Отмахивался от Ёнифа, бормоча, что просто плохо завязал ленту. Но ложь звучала так же пусто, как и его попытки успокоиться.              Он боялся.              Боялся, что правда разрушит не только его самого — но и того, кто ему дорог.              На пути им попалась деревня Сонненшайн — тихая, утопающая в мягком золотистом свете, будто само название впиталось в каждый уголок поселения. Узкие улочки, низкие домики с тёплым камнем стен, запах свежего хлеба и редкие голоса жителей — всё это казалось Яну почти нереальным после душного, давящего Архива.              Они остались там лишь на ночь — только чтобы перевести дух, поесть нормально и, наконец, смыть с себя пыль дороги и напряжение последних часов.              Для Яна подготовили небольшую купель в пристройке к дому, где их приютили. Вода чуть-чуть парила, пахла ромашкой и какими-то травами, которые местные добавляли для расслабления. На деревянной лавке рядом лежала чистая рубаха — белая, мягкая, пахнущая вновь какими-то травами.х Граф с блаженным, почти счастливым видом погрузился в тёплую воду. Тёплые волны сомкнулись вокруг тела, смывая усталость, пыль дороги и тянущее чувство внутренней пустоты. Впервые за долгое, мучительно долгое время он действительно мылся,              Но расслабиться до конца он так и не смог.              Распущенные волосы мешались, липли ко лбу, к плечам, щекотали шею. Ян нервно откидывал их назад, будто надеялся, что вместе с ними исчезнут и мысли, которые разъедали его уже не первый час. Но мысли цеплялись крепче любой пряди.              Те слова.       Тот архив.       Та правда — или страшная, почти невозможная ошибка.              Все это по-прежнему стояло перед ним, будто кто-то вырезал их в воздухе и теперь оно следовало за ним повсюду. Ян пытался убедить себя, что это ошибка. Простая, ничтожная ошибка — архивы ведь порой дают сбой, верно? Но внутренняя дрожь говорила другое: вероятность была слишком мала, почти призрачная.              Если это ложь — она слишком искусна.       Если это правда — она ломает всё.              Но надежда таяла, словно горячий пар над поверхностью воды.              Он знал это.       Он чувствовал это.              Ливэй устал от собственных раздумий. От бесконечного самоедства, от болезненных вопросов о том, кем он является на самом деле и насколько глубоко его моральное уродство. Да, у него впереди целая вечность — настоящая, холодная, тягучая вечность,— чтобы разбираться в собственной гнили, переворачивать её, рассматривать со всех сторон, пытаться найти оправдания… или же не находить.              Но сейчас — не время для подобных раздумий.              Сейчас ему нужно только одно — позволить телу стать невесомым, раствориться в тепле, почувствовать хоть мгновение покоя.              А какими путями оно придёт — Графу было уже всё равно.              Ян медленно втянул воздух, глубокий, почти дрожащий вдох, а затем без колебаний нырнул. Тёплая вода сомкнулась над головой, и мир внезапно стал мягким, глухим и таким отдавленным. Она поглотила внешний шум и голос его собственных терзаний, что не дают свободно вдохнуть.              Под водой всё было иначе.              Тишина давила не хуже Архива, но хотя бы делала это честно.              Он открыл глаза — мутный свет скользнул сквозь поверхность, колышась, будто тонкая ткань. Волосы плавали вокруг лица в беспорядке, мягкими лентами касаясь щёк. Здесь не было ни слов, ни имен, ни прошлого, которым его ударили.              Только тёплая тяжесть и собственное сердце, бьющееся слишком громко.              Он задерживал дыхание дольше, чем нужно. Словно пытался переждать себя самого, обмануть то, что жгло его там, изнутри. Лёгкие начинало покалывать, живот болезненно сжался — но Ян всё равно оставался под водой. Ему казалось, что если он продержится ещё мгновение, ещё один удар сердца, то боль в голове стихнет, а правда, услышанная в архиве, растворится так же, как этот приглушённый звук.              Но тело взбунтовалось первым.       Жар пронзил грудь.              И Ян наконец позволил себе всплыть.              Он вынырнул резко, с тихим, хриплым вдохом, будто возвращался не из купели, а из глубокой реки. Вода стекала по лицу и шее тонкими дорожками. Сердце стучало так, что казалось — его слышит вся деревня.              Он провёл ладонью по лицу, смывая с него не воду — отчаяние.              Воздух показался слишком тяжёлым. Но всё же живым.              Ян опёрся ладонями о край купели, пытаясь поймать ритм дыхания. И только теперь понял, насколько сильно дрожат его пальцы.              Но хоть на несколько секунд — там, под водой — ему было легче.               Ян потянулся к своему паху. Он аккуратно взял его в руку и медленно начал водить большим пальцем по головке. Его дыхание и пульс участились. Он уже и не надеялся, что хоть что-то почувствует. Кровь начала приливать к члену. Да, солидными размерами граф не обладал, но все еще мог чем-нибудь удивлять. Ян ускорил свои движения. Казалось, что еще чуть-чуть и будет желанный конец, но конец все не наступал. Он тихо постанывал, боясь быть услышанным. И только одна грязная мысль посетила его. Второй рукой он аккуратно вошел в себя, нащупывая простату, и как только он ещё нашёл, конец настал обильно и мощно. Его трясло, дыхание было тяжёлым, а лицо залито краской.              «Что я только что сделал?»              Мысль вспыхнула так внезапно и ярко, что Ян даже задержал дыхание. Сердце будто сбилось с ритма, ударило в грудь больно, неровно. Он едва не оступился, спешно выбираясь из купели. Вода стекала с него слишком медленно, раздражающе медленно — хотелось просто исчезнуть, раствориться, выскользнуть отсюда, пока никто не посмотрел на него слишком внимательно.              Он впервые за долгие годы почувствовал это снова — внезапную, почти болезненную разрядку, как будто что-то внутри его, давно замёрзшее, наконец растаяло. Из-за своего бессмертия Ян почти перестал доверять людям, почти забыл, как это — быть по-настоящему близким. Дружбу он заводил редко, а телесную близость — ещё реже.              С годами бессмертия он почти разучился искать близость — и тем более принимать её. В побегах, казнях и допросах инквизиции подобные вещи казались чем-то из другой жизни. Из такой жизни, которой у него больше никогда не будет.              Одежда липла к коже, руки дрожали, и он понятия не имел — от холода или… от всего остального. Он почти бежал к своей комнате, не глядя по сторонам, чувствуя на себе взгляды, которых, может быть, и не было вовсе. Или были? Чёрт, почему он вообще думает об этом.              Он захлопнул дверь и прислонился к ней, тяжело выдохнув. Воздуха казалось катастрофически мало. Ян ощущал себя не бессмертным графом, не тем, кто пережил пытки, побеги и десятки попыток казни. А растерянным подростком, сделавшим что-то неправильное, странное, непозволительное. Что не стоило делать, но сие действие уже свершилось. Хотя… никто ведь даже не знал. Никто не видел.              Ян прошёл к своему походному рюкзаку на ощупь, словно боялся, что пол под ногами исчезнет. Достал сигарету — привычное движение, но пальцы цеплялись неловко, как чужие. Он вышел на балкон, вдохнул ночной воздух так жадно, будто только теперь вспомнил, что можно дышать. Также он машинально прихватил старый дневник. Даже не помнил, для чего. Просто рука сама потянулась. Потёртая обложка, запах бумаги, прожилки времени на корешке — всё это казалось отвратительно реальным в тот момент, когда собственные мысли были вязкими и спутанными, как шерсть после дождя.              Сорок лет. Или пятьдесят? Он не мог точно вспомнить. Смешно — он жил так долго, что числа теряли смысл, а вот это всплыло так ярко, будто произошло пять минут назад.              Многое изменилось за эти годы… и вместе с тем всё осталось прежним. Чувства, страхи, слабости — они скрывались под маской.              Открыв его, на первой странице было написано:              «Культы и религии». Этот мир — сплошная свалка идиотов и дебилов. Я никогда не понимал и не буду понимать этих всех шизофренических ритуалов. Местные культы — полный кошмар. Полные психи, фанатики, у которых мозги протекли ещё в утробе матери. Но все же есть два культа, которые лидируют по землям и количеству людей, к ним причастных: «Ржавое Солнце» и «Мертвая Луна».              И, чёрт возьми, Луна… Одни — конченые кретины, поклоняющиеся какой-то чертовой звезде, другие вроде бы «адекватнее», но не особо. Они реально верят, что новый мир должен строить какой-то Граф Заря! Абсолютный, боже мой, абсолютный бред. Даже король Гейдрих VI и князь Луносвет смеются над этим, причём вслух. Первый понятно почему, второй — просто разочаровался, прочитав свои старые пророчества       Эти люди верят, что Граф спасёт их мир. А кто он, спрашивается?! Никто не знает! Даже я, черт возьми, не знаю. В текстах бредят, что он «избранник Альф и Ёниф», «особенный», «наделён силой обеих сторон» и что только жрецы понимают, кто он на самом деле. Ха! Эти идиоты пытались втянуть меня в свои ритуалы…Я просто зашёл поспать, и что?              Писать дальше — бессмысленно. Чернил нет, терпения нет, мозги кипят. Всё это дерьмо — до смерти достало. Хватит.              И подпись снизу:       «Граф Ливэй,       27.04.412 год от разлома»              — О, Луна… это писал я? — Ян недоумённо прищурился, проводя пальцами по лицу. — Пьяный был тогда или под чем-то покрепче? Хотя, впрочем, мир тогда был спокойнее, а я как-то стабильнее…              Он глубоко затянулся дымом, ощущая, как горячие кольца заполняют лёгкие, слегка кружат голову. Несколько раз выдохнул, наблюдая, как облака поднимаются в ночное небо, растворяясь в темноте. Каждый вдох казался одновременно утешением и раздражением — воспоминания, слова из дневника, прошлое, которое цепко тянуло его назад.              — Да к чёрту этот дневник… — пробормотал он и резким движением выкинул его за балкон. Пальцами потушил сигарету и бросил её вслед, слыша, как она шлёпается по камню внизу. Лёгкий холод ночи обжёг лицо, но он почти не ощущал его — мысли крутились слишком быстро. Он собрался, привёл себя в порядок, чувствуя, как энергия внутри будто рвётся наружу, и спокойно направился к кровати, собираясь хоть немного поспать.              Но вдруг раздался знакомый, пробирающий до костей зов — зов проклятья меча. Ян замер на месте, сердце учащённо билось. Он знал, что это значит: Дети Разлома здесь. Они ищут его.              — Сегодня не спим… — тихо пробормотал он с улыбкой, с лёгким холодным азартом. — Хотя, похуй, не умру.              Он схватил одежду, на ходу натягивая её, и одновременно тянул к себе меч. Он ощущал его зов — настойчивый, сладострастный, словно обещание власти и разрушения. Мысль о том, чтобы выплеснуть всю энергию Луны и Солнца, чтобы смести Дети Разлома с лица земли, манила его безумной силой. Каждый шаг к выходу усиливал это желание, заставляя кровь бурлить.              Но в тот же момент Яна останавливал холодный расчет: деревня, жители… всё исчезнет, если он позволит себе безудержный взрыв силы. Никто не останется живым, кроме него. Ни Ёниф, ни люди, ни случайные путники.              — Ёниф! Вставай! Они здесь!— Граф ворвался в комнату, почти сталкивая рыжего парнишку с кровати. Его голос был полон паники и решимости одновременно, глаза горели тревогой. — Быстрее, уносим ноги, иначе конец всему, что здесь есть!              Он даже не позволил Ёнифу толком проснуться или опомниться, а просто схватил его за плечо, рюкзак и снаряжение, буквально втянул в себя в темноту. Их шаги глухо глумились по деревянному полу, эхом отдаваясь в пустой комнате. Ян бросился к двери, резко её распахнув, и они выбежали на холодный, влажный воздух раннего утра. Туман леса уже начинал сгущаться между деревьями, создавая почти мистическую завесу, которая скрывала бегущих от преследователей. Лес встретил их хрупкой тишиной и шорохом падающих листьев под ногами.              К заре они были уже далеко от Сонненшайн. Ян, слегка пригнувшись, переводил дыхание, чувствуя, как его сердце барабанит в груди, а мышцы стонут от напряжения. Ёниф, наклонившись, пытался прийти в себя, осознать, что только что произошло, но паника и холодный воздух мешали мыслям выстроиться в цепочку.              — Давай еще раз, — сказал Ян, пытаясь придать голосу хоть немного спокойствия, — ты курил на балконе, когда твой меч начал издавать те звуки, словно взывал из-за проклятья?              Ёниф почесал затылок, глаза всё ещё блуждали по окружающему лесу, словно ища врагов.              — Не совсем, — ответил Граф, аккуратно протирая клинок пальцами. — Это скорее Чары или благословение, чем проклятье. Всё же благодаря этому мы живы.              Он поднял меч к свету первых лучей солнца. Клинок переливался странным внутренним свечением, как будто в нём жила собственная жизнь. Узоры на металле, словно живые линии, извивались и играли, создавая впечатление, что меч дышит. Он был удивительно похож на оружие генералов Детей Разлома — те же причудливые символы, тот же материал, не совсем металл, больше напоминал обсидиан, подсвеченный изнутри.              Некоторые элементы снаряжения Яна тоже были позаимствованы у тех же таинственных воинов: удобные ботинки с лёгкой подошвой, идеально подходящей для тихого передвижения, наколенники, которые защищали, но не сковывали движения, кожаные перчатки, которые скрывали под собой более неудобные, грубые перчатки из того же материала. Каждый предмет словно был продуман, создан для того, чтобы служить и защищать, а не просто для красоты или пафоса.              — Они не просто так ушли за нами, — добавил Ян, глядя на Ёнифа серьёзно, — значит, кто-то следил за нами давно. И мы должны быть готовы к следующему удару.              Лес постепенно пробуждался, наполняясь утренними звуками птиц, но между деревьями всё ещё пряталась тень угрозы, заставляя беглецов держаться наготове, каждое движение быть внимательным и выверенным.              И как назло, это утро, уже далёкое от идеального, решило окончательно скатиться в хаос. Из глубины леса донёсся тяжёлый ритм копыт — ровный, слаженный, слишком дисциплинированный, чтобы принадлежать обычным путникам. Слышались и голоса — короткие, резкие команды, отдаваемые тоном людей, привыкших, что им подчиняются без вопроса.              Патруль инквизиции.              Ян мгновенно напрягся, его пальцы сами легли на рукоять меча, будто надеясь, что клинок подскажет, что делать. Лицо графа резко посуровело — они находились слишком близко к Фантази, чтобы подобные встречи были случайностью. Он тихо, жестом, показал Ёнифу: максимальная тишина, без резких движений, держаться в тени. Рыжий кивнул, даже дыхание задержал, и они начали двигаться боком, мягкими шагами, стараясь не наступать на сухие ветки. Звуки копыт постепенно начали стихать, уходить в другую сторону. Инквизиторы, похоже, преследовали кого-то или что-то иное, но это едва ли облегчало ситуацию — достаточно одного человека, заметившего их лица, чтобы всё закончилось. Им удалось проскользнуть незамеченными, растворившись между деревьями словно тени.              Когда показались первые строения, Ян резко изменил походку — стал спокойнее, увереннее. Будто они с Ёнифом просто странники, которые всю ночь шли и теперь ищут отдых. Недалеко от входа граф накинул капюшон своего плаща поглубже — так, чтобы тень скрывала черты лица. Ему нельзя было рисковать: его знали в нескольких королевствах. Даже здесь могли найтись те, кому его имя слишком многое расскажет.              Ёниф, наоборот, расправил плечи и принял вид чуть уставшего, но беззаботного путешественника. Они подошли к воротам. Стражник выглядел так, словно всю ночь стоял на смене и видел всё на свете. Его взгляд медленно скользнул по ним, оценивая: одежда, походные сумки, плащи, состояние обуви. Он даже бровью не повёл — просто спросил тусклым голосом:              — Цель визита?              — Мы пришли на празднование дня солнцестояния. Шли из города Рац, что в трёх днях пути на юг, — уверенно произнёс Ёниф, перехватывая инициативу прежде, чем Ян откроет рот. Рыжий даже слегка подался вперёд, закрывая собой графа — так, чтобы стражник видел прежде всего его. Голос Яна можно было узнать даже спустя годы; голос Ёнифа — совершенно ничем не выделялся.              Стражник чуть приподнял бровь, переводя взгляд на укутанного в капюшон мужчину позади.              — А ваш попутчик? — взгляд стал внимательнее, подозрительнее. — Чего он молчит?              Ёниф, не дрогнув, развёл руками:              — А, ох… Он нем. В детстве ему Дети Разлома голосовые связки вырезали. С тех пор говорить не может.              Ян едва заметно дёрнул головой, посмотрев на парня со смесью удивления и раздражения, но кивнул — легенда была грубой, жуткой, но именно поэтому правдоподобной. Инквизиторы слышали подобные истории слишком часто, чтобы сомневаться.              Стражник помрачнел — тема Разлома, даже упомянутая вскользь, всегда вызывала у людей холод под кожей.              — Проходите… — буркнул он хрипло, махнув рукой. — Нечего очередь задерживать.              С облегчением, не показывая его, путники прошли через ворота. Город встретил их шумом, запахами и ритмом подготовки к празднику. Даже на окраине кипела работа — по улицам бегали мальчишки с охапками лент и мелких фонариков, женщины развешивали яркие ткани между домами, мастера устанавливали деревянные сцены и столы для вечернего пира.              Слышались весёлые голоса, смех, даже шутки — но всё это было поверхностным, словно тонкая краска, скрывающая трещину.              Потому что все знали, что будет вечером.       Главное действо солнцестояния.       Тёмное сердце праздника.              Жертва Солнцу.              Каждый год одного — осуждённого преступника, пленного, изгнанника — выбирали «даром», подношением Богу. Его сжигали на огромном костре на центральной площади, в присутствии толпы и королевских послов. Люди обязаны были смотреть. Обязаны — чтобы «не забывать цену света».              Яна передёрнуло.       Воспоминания всплыли резко: запах палёной плоти, крики, пламя, освещающее ночь как полудень. Он слишком хорошо знал, что стоит за этим ритуалом. И почему Дети Разлома всегда появлялись в такие дни. Он сжал рукоять меча под плащом, прогоняя дрожь.              Нужно было идти дальше — к замку. Там их ждали.