Часть 3. Зов.

Арсений ворвался в землянку, торопливо отряхивая с плеч пыль, огляделся – Василисы не было. Быстро обошёл двор, на слух определил, где она – за заборчиком, у ручья. Он завернул за угол, уже начав говорить: – Васень, мне там помощь нужна, не справляю…– И осёкся. Речь отмерла, дыхание сбилось. В тазу с мыльной водой плыли красноватые разводы. На коленях сидела она с окровавленной тканью в руках. Василиса подняла на него глаза – виноватые, смущённые. Арсений бросился ближе: «поранилась?!» Но в следующее мгновение понял. От осознания внутри мигом весь ливер перевернулся. Он сглотнул, отвёл глаза, но не ушёл. Стоял, не знал, куда девать руки: – Отчего ж не сказала? – выдохнул он. – Отдохнуть может? Болит же... Наверное. Он выглядел растерянным, почти трогательно заботливым. Раньше Арсений отчего-то даже мысли не допускал, что у Васи такие дни бывают. Сама природа процесса не вызывала в Арсении резкого отрицания: не казалась чем-то грязным, не казалась стыдным. Но и чем-то особенным не воспринималась. Раньше. Он вспомнил, как однажды маленьким ходил с бабкой к Андреевым (на праздник собирались все свободные от работы женщины, а Арсения было попросту не с кем оставить). Сути праздника Арсений тогда не понял, а бабка сказала: «будет у тебя женщина - поймешь». Наврала: сестры у Арсения никогда не было, так что за детство и юность разгадать загадку не удалось, да и женщины, которые у Арсения со временем «стали» ясности не принесли. Сейчас он - взрослый мужик - по-детски взволновавшись, мысленно отчитывался перед покойной бабкой – «понял». Арсений старался выглядеть собранными и спокойным, чтобы, конечно, поддержать и спасти «несчастную женщину в трудном положении», однако в глазах этой самой женщины, с потрохами выданный собственным тревожным взглядом, выглядел, скорее, неотесанным теленочком. Василиса улыбнулась - почти как Антон: тот тоже в ее женские дни рядом крутился, старался, конечно, чтоб незаметно, но разве такое упустишь? Почти по пятам за ней ходил, травы разные заваривал, гладил по спине, словно боль можно было рукой выгладить. И ведь получалось у него всегда! Не болело. – Всё хорошо, Арсений, правда. Прости меня за это… не хорошо видеть. Он осторожно положил ладони ей на плечи, опускаясь на колени напротив нее, а потом слегка сжал – не больно, но твёрдо: – Ты мне всегда говори, Васенька. Всё, что болит, всё, что тревожит. Я за тебя головой. Ты мне семья. Родная моя. – Сказал твердо и – внезапно – ближе склонился и крепко поцеловал её в холодный лоб.

***

После того, он стал смотреть иначе – пристальнее, дольше, тяжелее. Так смотрел, что Васе внутри даже боязно становилось. Отмахивалась мысленно – верно же, что тревожится за нее? А что в смущение вгоняет… Так то ее мысли поганые! Не может же взаправду Арсений на нее иначе, чем на сестру смотреть? А может и сам перепугался. А может зверем диким кровь почуял! Арсений – он же никогда прямо не скажет, даже помощи не попросит, а будет вот так, путями окольными поддержки искать: в тесной землянке всё чаще стараться рядом оказаться, тепла разыскивая. То плечом прижмётся за ужином. То, проходя, заденет за руку. То ловко и будто невзначай поправит платок, задержав пальцы на щеке. Да он же только с виду такой! Уж за годы жизни в доме Поповых Вася-то хорошо его разглядела: громкий, нахальный, требовательный, а сам нежный до одури, как дите малое, чувствительный, хоть и не показывает, а ранимый. Вот и сейчас ему тяжело: и в теле тяжело – второй день один работает, и на душе тяжело. Ночами спал дурно, считай, что не спал почти: шумно вздыхал на соседней койке, долго ворочался, вставал – пил воду, выходил, сидел у печки. Василиса уже беспокоиться начала – вдруг заболел, а признаться не хочет?