Часть 4. Муж.

Тот вечер был мутным, будто в дыму. Между собой не разговаривали: до того упахались за день, что сил не было даже на стандартное прощание перед сном. Арсений привычно сидел за столом, разглядывая что-то в углях печи, а Вася готовилась ко сну. Девушка в белой ночной рубашке опустилась на колени перед иконой, сложила руки у груди и тихо-тихо начала шептать молитвы: – Сохрани Боже, раба твоего Антония, сохрани его силою твоей… – Он не вернется, - вдруг перебил Арсений осевшим голосом. Вася сделала вид, что не заметила, сильнее зажмурив глаза. От жестоких слов деверя, девушка сжалась и еще упорнее продолжила молитву, ускоряя шепот и прося громче. – Вась, не вернется он, ты пойми, – Арсения стал говорить мягче, услышав в сбивчивой молитве всхлипы: – за все время ведь ни письма, ни весточки. – Матери пишет, мы-то здесь. – Быстро отвечает Василиса, перекрещивась. – Отец бы прислал кого, – Арсению вдруг самому жаль стало, скрутило сердце от вида девчонки. – Нет, не прислал! Я сердцем чувствую – жив, – Брюнетка не прекращала креститься и уже откровенно рыдала, расходясь в истерике: – Убереги Его ото зла извне! Ей, Господи, врачебную Твою силу с небесе низпосли… Арсений поднялся с места и в два шага оказался рядом, обхватил девушку за плечи сгорбленные и начал поднимать: – Хватит, Васенька, поднимайся. – Отпусти! – Брюнетка в ярости с силой ударила мужчину куда-то в грудь: – Не смей! Я тебе не разрешаю! Не позволю хоронить! Он жив! – Вася птицей билась в крепких объятиях, пока Арс терпеливо прижимал беснующуюся к себе и успокаивающе по голове гладил. Через пару минут девушка перестала вырываться: вжалась в Арсения, как щенок в суку, зубами едва не схватилась за крепкое плечо и так громко рыдала, так слезы горячие лила, что Попов аж сам чуть не разрыдался от жалости. – Хорошо все будет, Васюшенька, – шептал мужчина, обессилившую сноху по лицу раскрасневшемуся оглаживая. – Как же я, Арсюшенька, одна, без него буду? – тихо провыла Вася, а после вдруг собралась, лихорадочно на него посмотрела, близко-близко лицом прижалась. Взбрело вдруг в женскую голову, что Арсений большее ее знает: – Ты если знаешь что – ты скажи, родненький. – Вася вдруг принялась мягко убирать за уши прядки волос с лица Арсения: – Ты за меня не тревожься, если грамота пришла на него, ты не береги меня, скажи. – Арсения начало пошатывать от разницы ощущений: то ли обезумела Васька, то ли прозрела, наоборот: стоит тут, в объятиях его, по лицу гладит, просит невесть о чем, и сморит нежно так, любовно: – Я же тогда здесь просто… Просто лягу и умру тихонько, слышишь? Ни слезиночки не пророню, обещаю! – Что ж ты помирать собралась, душа моя? – Поддался обманчивым ощущениям Арсений, чуть улыбаясь и головой по-кошачьи поддаваясь вслед за лаской: – Как же одна, Васенька? Я же здесь, с тобой. Арсений боднулся в раскрытую ладонь и издал звук, похожий на тихое урчанье, отчего Вася чуть замерла, но почти сразу расплылась в пьяной, блаженной улыбке, и так снисходительно глянула на него, будто он мальчик глупый. – Нам с тобой и вдвоем хорошо, – Арс едва кивнул, подтверждая намерение. Тон между ними окончательно сменился. Бог свидетель - сколько могла брата оправдывала, сколько могла себя дурой делала, но теперь не стерпит. Оскорбленная Василиса, немедленно поспешила выпутаться из объятий, шаг один назад сделала, но Попов сильно сжал руки: – Хорошо теперь все будет, – Крепко за руки удерживая, с лицом мягким ее поцеловать двинулся, но девушка тут же вильнула головой, отстраняясь. Обижает его. Снова. Попов помрачнел, выпрямил спину, охладев в мгновение: – Или что же, скажешь я хуже его? Он смотрел на Василису сверху вниз, мысленно отмечая, что даже в этом он ей лучше. Рядом с Антоном она совсем низенькой казалась. Нелепо смотрелись, а с ним вот: правильно ниже него, чтоб позиции отмечены, но и в глаза смотреть легко. – Отпусти, Арсений, ты из ума сошел, – прохрипела брюнетка, собирая серьезное лицо. Попов усмехнулся. – Кто же сошел-то, Васенька? Я – с тобой оставшийся, или муженек твой – убиться сбежавший, а? – Жилистые пальцы вжались в кожу до жгучей боли – Василиса зашипела и тут же дернулась. – Я с тобой остался, Васька, я! Кто тебе печи топит, кто тебе воду носит, кто тебя бережет здесь? Я, Вася, Я! Я забочусь, Я рядом. Я тебе муж пуще, чем этот малахольный! – Арсений одну руку освободил, чтобы на каждом «Я» в грудь пальцем ткнуть, а на «этот» неопределенно махнуть рукой в сторону выхода, будто Антон там все это время стоял. По лицу прилетела звонкая пощечина. Мгновения не пошло, Арсений, облизав губы, взбесился, резко схватил ее так, что ясно стало: до селе и части силы своей не прикладывал, рванул ее в сторону, вжал вдруг в стол: – Меня-то всегда обходила, а? Опять скажешь - его любила, да? Дуру не строй! За ним как телушка, а мне глазки строила. Думала, не вижу я, а?! – Попов орал, брызгая слюной, тряс ее, дергал, и, поудобнее ухватив за шею, с большим удовольствием норовил посильнее ударить о что-нибудь, чтобы вдолбить в пустую голову одну очень простую мысль: Моя. Мое. Мне. – Арсений, – выдохнула брюнетка, больно приложившись затылком о дерево стола. Со всей силы вцепилась ногтями в сильную руку, будто так контролировать может. Боялась, справедливо боялась, что он сейчас еще больше разойдется, переломит глотку ей, как цыпленку мелкому – и кто потом упомнит, как звали? Ногами упиралась, оттолкнуть стараясь, рубашка предательски сбилась, поднялась вверх, путая. – Ну ничего-ничего, теперь-то, по-моему, будет. – Арсений накрыл ее своим телом и в глаза так глянул страшно: – Стерпишь, полюбишь, да, Васька? – Оплеуха, на взгляд старшего почти слабая, на мгновение лишила ориентации, вторая же рука мужчины вдруг оказалась между ее ног. Пальцы остро сжали кожу, мерзко проезжаясь, горяча, провоцируя визг, короткие ногти провели отметины вниз к колену. Еще секунда – в сустав уперся, рванул с силой в сторону, для себя открывая. – Совсем сдурел! Пусти! – Вася безуспешно легалась, вывернулась, вцепилась ногтями куда-то в районе скулы, но Арс быстро руки ее перехватил, в стол вжал. А сам довольный - бешеный: глазища от заплывших зрачков черные, грудь ходуном ходит, и губы в улыбке погнуты, зубы оскалены. Василиса снова завизжала, отчего-то замерев под бесовским взглядом синих глаз. – Ты мне не ори тут, – грозно рыкнул на нее, – в лес сгоню, поубавится прыти-то? – Усмехнулся, будто шутит. Василисе понадобилось пару секунд на оценку серьезности Арсения, но ни в побагровевшем лице, ни в остром взгляде не нашлось и тени шутки. Девушка вдруг осознала всю суть своего положения, обреченно взвыла и опустила руки. Арс ее как-то нелепо похвалил, а потом схватил под бедра, устроил как надо и … Когда все закончилось - она не пошевелилась. Казалось, что глаза онемели от силы, с которой она их сжимала. Снизу сильно жгло, она чувствовала, что Арсений все еще внутри, но хуже того было то, что он прижимался. Как прижимался. Давил весом сверху - не сильно, конечно, жалел, но лицом своим, руками, вжимался в нее, мелко целовал, покусывал, что-то урчал, обрываясь на середине фразы. Глупо улыбался, проверяя реакцию: больше не кричит, не ревет, а значит в порядке все. Специально ли, в дурмане ли – шептал ее имя, сбито извинялся и вжимался горячими губами в ее лоб. Дурная привычка у него - не то дитя целуют, не то труп. Будто мало ему было: специально бедрами давил – глубже, теснее – больно до слез, будто надрывая что-то. Не выдержав, чуть пискнула, и чуть в голос не рассмеялась, когда он лицо испуганное состояли! Оставил ее с трудом - думал, что отпускать не хотела, а у нее до того тело сжалось, замкнулось, закостенело, что ни руки не слушались, ни снизу – нежное, женское. А когда ушел, Вася наконец вздохнуть смогла. Стянула на себе взмокшие тряпки, брезгливо вытерла стекшее из нее прямо на стол его семя, смешанное с разводами ее крови. Вытерла с лица слезы и сопли, вывернула голову и вцепилась глазами в образа в уголке. Как можно?