Часть 5. Долго лежала одетая на кровати, разглядывала тени на своём платье.

Дальше дни текли удивительно быстро. Арсений, поверивший в собственную сказку, оперативно оказался еще ближе, даже кровати сдвинул, ночами прижимаясь со спины ложечкой. Дорвался. Еще нежнее стал, еще заботливее: урчал, целовал, хватал, прижимал, трогал-трогал-трогал, будто без этого жить не мог. Рядом крутился, ластился, гладил. Мучил – не приручал. Где не хотела - надавливал, выбора не оставлял, не спрашивал. А обнимал всегда так, будто прощения просил.

Бог простит.

Арсения даже чуть потряхивало когда он думал, что они с Василисой вместе живут - било изнутри в голову, кружило. Ему тогда сразу хотелось к ней еще ближе быть - вжимается, чтоб аж кожа болела от того как близко! А теперь?! Тем более терпеть! В тумане прошел месяц, второй, Вася за днями не следила: быт и быт, как не она в теле своем была. К ужину Попов притащил из леса малину и косой букетик цветов, Вася молча приняла, кивнула головой. Хотелось, конечно, в лицо ему запустить, чтоб тонкие стебли кожу полоснули, но потом что? Вдруг и правда в лес сгонит? Кричаще яркий букет в центре стола Попов сам установил, Вася смотрела на медленно умирающие цветки и представляла себя: вот и она также от земли вырванная медленно умирает здесь, в темной глухой землянке. Арсений самодовольно посматривал на нее, пока жевал картошку: — Ты чего, душенька, есть совсем перестала? Вася помолчала, раздумывая: воротило ее от еды, от сна воротило, от жизни самой. — Не…не могу. Тошно. Попов усмехнулся, поднявшись со своего места и прихватив пустую тарелку. Арс как-то незаметно забрал на себя большую часть обязанностей и по дому: Вася все хворала — спала большую часть дня, мужчина сначала волновался, а уж потом сообразил: — Ты мне скажи, что хочешь, я все достану. — Тяжелая фигура ястребом нависла над ней: — Беречь себя надо, — прижавшись губами к ее темечку серьезно сказал Попов, смотря куда-то в даль, «не уж то сама не понимает?». Улыбнулся. — Двоим жить, — подсказал Арсений, глубоко вдыхая запах ее волос, а у Васи сердце в низ живота ухнуло. И как же она могла не заметить?! Думала, может, поломалось в ней что, может от горя так, может помирает — даже рада была, если умрет, а тут… Но как же, Господи? Разве можно? Столько с любимым вместе были, столько она молила ночами ребеночка послать и ничего, а здесь, в так омерзительно, без любви и сразу! Сразу! Побледнев как мертвец, девушка положила руку на низ своего живота, стараясь почувствовать, Арсений же снова усмехнулся, перекрыл ее тонкую ладонь своей большой, сжал, погладил, в шею цепко клюнул, а потом прижался к ней, что-то ласковое лепетал, обещал что-то, Вася не слушала. До ночи раздумывала, что такого съесть да выпить, чтобы… Прости Господи ее душу! И не вспоминалось ведь ничего! Ни единого словечка от бабок, да повитух. Ее, малую совсем, сначала не брали на сборища женские, где секреты рассказывают, а потом уж как за Антошку вышла — и сама бы не пошла, напротив, все ждала: когда же? И вот. А может самой в лес уйти? Пусть лучше волки порвут, чем так! А коли не порвут? Куда она? В деревню? Нет уж, извольте, там сразу все вскроется, а того хуже — Арсений найдет. В воду! Броситься в воду и дело с концом! Час почти над колодцем стояла — страшно. А одной ночью вдруг проснулась, голос Антонов услыхав. Звал он ее! Ласково звал! А потом лег рядом, поцеловал аккуратно в щеку от слез мокрую и говорит: "Наш он. Наш с тобой.". Вася тогда чуть на кровати не подскочила, если б не рука Арсеньева поперек ее тела — точно б на ноги вскочила, за растворяющимся в темноте образом Антона бросаясь. — Все хорошо, — Хрипло ото сна прорычал Арсений, руками под рубашку ее пробираясь. — Больно, Сень, — проскулила девушка, когда ладонь сжалась на груди. Ей казалось, что еще рано, думалось, что "не будет", мечталось, что не понесла она, а все же просто помирает, но грудь болела, тяжелела, округлялась. — Уже? Арсений спросил мягко, взволнованно, сжимать тут же перестал, любовно погладив, но Вася от этого грубого вопроса почувствовала себя молодой телочкой в тесном загоне. Перед глазами вспыхнула морда Марты – первой ее коровы. Ее тоже еще телкой в дом Поповых привели. На второй год уже отелилась: сразу двоих телят принесла. Слабые телята были — первенцы. Жаль было и детей, и мать. Отец с Арсением хотели телят на убой пустить, мол еще родит, а Антон так взбунтовался отчаянно: «Не позволю!» И все тут! Сам выхаживал. Вася, конечно, помогала, но зимой в сарае прохладно — Тоша ее домой гнал, а сам мог ночами с Федькой и Буней оставаться. Вася тогда еще пуще Антона полюбила. Думала некуда уже, а он вон какой у нее! Будто с сердцем наружу рожденный. Выходил. К лету в табун отдали «мальчишек», Антон хохотал тогда: «Смотри, Прохор! Резвые они!», а Марта осталась. Вася ее сама доила, а иногда Антон приходил: молоко с ведра прямо черпал кружкой и пока пил, стоял у Мартиной головы — за ушами гладил, чесал, ласкал. Марта тогда выла одобрительно, Вася хихикала. А потом время прошло… Вася вспомнила... Нет, не вспоминала, видела словно во сне, как мужчины – отец, Антон, Арсений – втроем в сарай ушли. Лязгнул засов заднего двора, потом рыдания Марты, громкие команды отцовы, мат и вот — тишина. Васька, потрясываясь, стояла в центре двора, не решаясь зайти. Мать послала спросить мужиков, когда помогать идти: мыть да разделывать, а Вася зайти не могла. Стояла, как девочка маленькая, ну что она в самом деле? В деревне ж с детства, и отец скотину колол, и дед, но именно тогда сейчас, стоя в центре двора Поповых, Василиса так четко ощущала, но в тот момент еще никак не понимала — что сгубят ее здесь. Тяжелые ворота забора открылись, вышел Арсений, смахивая забрызганной еще теплой кровью ладонью, пот со лба. Вася успела мельком глянуть за ворота: Марта лежала на земле, испуская горячий пар дыхания из расширенных ноздрей и открытой пасти. Василиса видела ее глаза. Сейчас они быстро-быстро соотносились с ее собственными глазами: такие же запуганные и :

Мать

      Мать

            Мать

                  Мать

                        Мать

                                                                                          мать

                        Смерь

                  Смерь

            Смерь

      Смерть

Смерть

Так близко, Боже, зачем же так близко? мертвые. Глаза мертвых становятся кукольными - не настоящими. В игрушечных глазах Марты отражалась проплывающая в небе туча, в глазах Василисы - образ мужчины. Арсений — первый кого она увидела, выходящим из этого кошмара:

Хозяин — скотина, Мужчина- женщина, Хищник — добыча.

Арсений

Арсений

Арсений

Арсений

Арсений

Арсений

Он подходит к ней с издевательской улыбкой, хохочет над видом ее, кладет тяжелую руку на ее плечи: — Ну чего ты, Васютка, замерла что заяц? Опасность! Опасность! Опасноть! Убил мать, Он убил.

Убил. Убил.убил.убилубилубил

Его рука на ее плече, его разгоряченный бок к ее ледяному. Его бешеное сердце к ее замершему - всего через ребра, грудину, слои одежды — тогда, (и через тонкую кожу, тяжелые кости — сейчас). Арсений Мужчина Охотник Убийца Смерть — Да медовая ты у нас, — Не расслышала.

Бедовая?

С замершим лицом поворачивается на него: лицо рядом, глаза — уверенные, победные глаза. Он пахнет парным мясом, пахнет свежей кровью. Пахнет собой. Сознание сквозь пелену сна добавляет – Вот! Вот какой запах она слышит теперь каждый день: Запах Арсения — мороз, соль, дерево, мясо, смерть, железо, кровь. — Разволновалась, Антош, иди успокой — Обращается к брату хохочущий Попов. За его спиной он — Антон, Антоша, Тосенька. Хмурый, скорбящий, собранный. Ни капли Арсеньева восторга. Сразу у забора кровавый тулуп сбрасывает, руки и без того замершие снегом обтирает, лицо комом снега трет, к Васе подходит чистым. Чистым!

Своим.

— Пойдем лучше мне поможешь, там справимся, потом в дом занесем. — За руку ее берет, не обнимает здесь, а в дом тащит, уводит — от смерти уводит, намеренно ли, случайно ли, но уводит. Не жалеет, не утешает — понимает, чует. И без слов в лоб целует, будто у ней перед Мартой прощения просит.

Антон… Антон!

Антон — свет горячего зимнего солнца над оскорбленным смертью двором. Антон — Покаяние за деяние, задуманное не человеком. Антон — крепкая рука, уводящая прочь. Антон — мужчина перед женой. Антон — За ним, За мужем. Антон — с ним, с Богом. Вот оно как чувствуется! Марта. Марта. Марта. К ее морде подлетает муха - ползет по черному пятну под глазом, передними лапками осторожно заступает на влажное веко. Ползет выше. Глаз не моргает. Ее карие глаза. Свои зеленые. Ее. Свои. Ее. Свои. Ее. Свои. Ее. Свои. Ее... – Арсений! Арсений! Арсений! Кричит. Это она кричит в своей голове: — Арсений! — Взрывается в отчаянном плаче, руки не слушаются - их сильно держат, прижимают к перине — Что? Что? Что?! Что случилось? Где болит?— Перепуганный Попов, напрочь забывший о манящем телесном, старается усмирить взбесившуюся - держит руки, чтобы себя не поранила, глазами шарит то по лицу ее, то по телу, больше всего боясь в ногах кровь увидеть. Васька головой мотает, орет в подушку, отворачиваясь: — Вася, Вася! Васенька, что ты, милая? — Арсений с кровати сползает, на колени падает, жмет к губам своим руки горячие. — Федька… Федьку помнишь? — Какого еще…? — Попов хмурится, мгновенно подрываясь на ревность, но тут же порыв в себе гасит - она с ума сошла! Точно сошла, это он ее... — Федора с Буней! — Жалобно тянет, пища. — ЧТО? Что Федора с Буней? — Арсения самого крупно потрясывает. — Надо забрать! Домой забрать! Им плохо там одним! Арс зависнув, соображая, пару секунд, с выдохом роняет голову на постель. — Фу ты, Господи! Малахольная… Перепугала! — Старший шумно дышит, переводя дыхание. Вася смотрит на него неотрывно, дышит только тяжело, загнанно – ответа что ли ждет? Попов улыбается: — Да заберем. Заберем, конечно! Еще куплю, если хочешь, хоть быков, хоть коз, хоть баранов, ты только так не делай больше. – Арсений излюбленно жмется своим лбом к ее. — Телку. Попов смеется. Собственное сердце в панике тарабанит по груди. — Построю дом и купим. Хоть десять, — Мягко целует ее в висок, потом в щеку, угол губ, снова поднимается к взмокшему лбу. — Одну… Только одну. «Согласная!» — решил Арсений. «Мертвая» — осознала Вася.