Часть 7. Оно выделяло тепло.

Вася ждала день, ждала три, неделю ждала. Не хотелось верить,

да видно же: Бросил он ее здесь.

Может случилось чего?

Бросил!

Может задержался?

Бросил!

Пока старикам помочь, пока урожай разобрать, пока в дорогу собраться…

БРОСИЛБРОСИЛБРОСИЛБРОСИЛ!

Как собаку старую — отвез в лес и бросил! К концу недели заморозки ударили: не до причитаний было. Дров наколоть, воды натаскать, а на сносях-то поди потаскай! Живот тянуло страшно, спина немела, шаг не сделать. Есть уже не могла: падала в постель, прямо как была, да отключалась — не засыпала, нет — сознание теряла, а к полудню в себя приходила, чаще от холода. Молилась, собирала остатки с полей, снова молилась, готовилась к зиме, молилась, молилась, молилась, а потом вдруг среди ночи схватило внутренности, как в тиски, потянуло, отпустило. Васька тогда решила, что утомилась шибко: против ребеночек, а что поделать? Снова потянул: волна, еще одна, еще, за ней снова и еще. Сначала Василиса просто сидела у стены – не шевелясь, выпрямившись, с кулаками, сжатыми на коленях. Жалко себя было — ой жалко, как котеночка маленького, как щеночка брошенного, да как душу живую! Ну что ж они, в самом деле, звери какие?! Вот так – одну! Тело снова боль пронзила. Никто не придет! Одна она здесь, что зови, что молись. Одна и не поможет никто! Сопли со слезами с лица грязным рукавом вытерала, за стенку опираясь встала и пошла: в огонь дров побольше, запас рядом, чтоб горело сутки, воды сколько могла набрать — ведра, горшки, ковши, черпаки — все стаскала к огню. Тряпок нарвала — чистых в одну стопу, все остальное под себя. Пернины сложила, будто гнездо состроила. Не доготовилась, не было уже ни сил ни времени: по ногам потекло. Сначала лежала боком, дышала, как слышала старшие женщины делали, силислась все, губы кусала, но держалась. Пальцы уже от напряжения побелели, а она все держалась за край стола над собой — будто бы легче так было, а потом… Потом завыла. В голос. Не жалобно, не тихо, не в подушку – во всю глотку, как зверь, пойманный в капкан. От боли, от страха, от безисходности. На выдохе Антона звала, на вдохе Богородицу: — Ну помогите мне кто-нибудь… хоть кто-нибудь! Ну хоть кто-нибудь… От боли трясло. Спину ломило так, что ни лечь, ни встать. От боли ползала куда-то, да разве уползешь? Падала. Ревела. Снова ползла. Голоса не жалела: — Мамочка, мамочка, заберите меня! Заберите домой, умоляю, заберите! — Будь он проклят день, когда она из родительского дома ушла, будь проклята вся семья эта безбожная, не люди! Свиньи! – Чтоб ты сдох… – Уже в ярости ревела, – Сдох чтоб, слышишь, Арсений! Проклинаю тебя, слышишь?! Будь ты проклят! Проклятпроклятпроклят! И от ярости легче пошло: била руками по всем поверхностям, сыпала проклятиями, материлась и легче было! Правда легче! Руками по тряпкам шарила, рвала ногтями на удобные полосы, в воду окунала, что ближе к огню стола, чтоб теплая, и сама толком не знала зачем, помнила, что надо так — а откуда помнила — поди разбери. Вечером солнце совсем скрылось, свечи далеко — темнота, один лишь огонь в печи, и тот слабел: не справится! Не сможет одна! Что же не шел-то он никак?! Пора же уже. Изнутри жгло страшно, наверняка жар у нее, а что делать — не знает. Слезы – и те закончились.

Страшно! Страшно! Страшно! Страшно!

— Господи, спаси… Господи, не оставь…– Руки грязные, ноги озябли, губы потрескались. Но не останавливалась: дышала, как могла, держала себя – за волосы, за живот, за стены. Зажимала крик в горле, потом опять выла, снова просила помощи у всех, кого знала. Ушибала голову, спину, колени. Была в крови. Но всё равно – жила. Дышала. Выла. Когда все закончилось — она хоть расстреливай не вспомнит. Пришла в себя, как ото сна: сидит у стены в темноте полной, в печке зала тлеет. Сама грязная все, потная, руки кровью измазаны, а на коленях, к груди прижатый, в чистые, но местами кровавые простыни, неаккуратно укутанный, лежит комок, пищит, как мышонок. Вася вздрагивает, перепугавшись: прижала сильно! Ребенок, до того едва заспыпавший, вскрикивает. И крик его эхом от стен отскакивает. Младенец кричит, права на жизнь предъявляя, кричит, что из нутра теплого его в холод этот выгнали, кричит, требуя, требуя, требуя! И словно от крика этого, по животу из сосков потекло: Не себе она больше принадлежит, ни Арсению, ни Антону, а вот этому маленькому, сморщенному, кричащему до боли в ушах. Он без нее жить не сможет, не метафорически, как Вася о себе без Антона думала, а по-настоящему. Она умрет, она ослабнет, она сдастся — и он покойник, света белого не видавший. Вася дрожащими руками тянет в сторону свою изорванную рубашку, оголяя грудь, сует неумело мальчику в рот, а тот почти вгрызвается, как звереныш. И в этом животном, инстинктивном, такая тяга к жизни, что Василисе вдруг совестно становится. – Не дался ты ему… – прошептала Василиса, глядя в лицо ребёнку. – И правда же не похож на него, м? — слабо улыбается, глядя в нечеловечьи, еще слишком большие, слишком яркие зеленые глаза.