Часть 13

Воздух на Хелусе был густым, плотным, насыщенным гарью, пылью и озоном, трещащим от переизбытка хаотической пустотой энергии. Оплавленная земля вибрировала под нашими ногами, словно кожа умирающего зверя, издавая низкий, утробный гул, который, казалось, исходил из самых недр планеты. Вдали, на вершине искореженного плато, превращенного в пылающий кратер, восседала фигура Эбардо. Он сидел, скрестив ноги, на самом краю зияющей бездны, которую он сам создал, чтобы поглощать мир. Его спокойствие было ужасающим, его взгляд — ледяным, а его слова, пропитанные насмешкой, были острее любого клинка, разрушая саму надежду. Сан-Фран стоял рядом, его лицо было пепельным, а глаза горели яростью, его дыхание было прерывистым, а дрожащие кулаки сжаты до белых костяшек. Для него это было глубоко личное, болезненное эхо уничтожения его собственного мира, «Тринадцати», и каждый взрыв, каждое исчезновение куска земли было ударом по его душе. Фарагонда, напротив, была как высеченная из обсидиана, ее взгляд был холоден и расчетлив, каждое ее движение было выверено, каждая мысль – сконцентрирована. Она была воплощением железной воли, которая могла бы остановить даже этот ад, но сейчас на ее лице читалось глубокое, почти невидимое удивление, смешанное с беспокойством. Я ощущал все это с невероятной остротой. Боль планеты резонировала с моей собственной сутью, связанной с фундаментальными принципами существования. Хаотичная сила Эбардо была чужда и отвратительна, словно раковая опухоль на теле мироздания. Каждый мускул был напряжен, готовый к действию. Я был готов. Эбардо медленно поднялся с плато, его движения были грациозны и расслаблены, словно он не стоял на краю погибающего мира, а прогуливался по залитому солнцем саду. Его целая, невредимая рука, которую Фарагонда, казалось бы, стерла в небытие, теперь была там, пульсируя едва заметной темной энергией. Он медленно повернулся к нам, его глаза, скрытые за зелеными линзами, были полны холодной, расчетливой жестокости. В его осанке, в каждом его жесте читалась не просто сила, а абсолютная, бесспорная власть. Он был харизматичен в своей уверенности, пугающе красив в своем садистском спокойствии. — Вы видите, — произнес он, его голос был низким, почти гипнотическим, словно шепот самой пустоты. — Моя сила не имеет формы. Она не может быть отрезана, не может быть стерта. Она есть отсутствие. И я есть ее мастер. Он не стал ждать нашей реакции. Не было никаких предупреждающих жестов, никаких предварительных заклинаний. Он просто выпустил ее. Из его тела, беззвучно, без вспышки света, вырвалась Волна Абсолютного Ничто. Это не был луч, не вихрь. Это была рябь в самой ткани реальности, расширяющаяся с ужасающей скоростью. Куда бы она ни проходила, материя просто переставала существовать. Воздух с хлопком схлопывался, превращаясь в вакуум. Камни рассыпались не в пыль, а в ничто. Обломки зданий, которые еще недавно были целыми, просто исчезали, словно их никогда и не было. Это была не просто разрушительная магия, это было искажение самой концепции бытия, мгновенно стирающее все, что существовало, из существования. Она была всепоглощающей, безупречно точной, безгранично безжалостной. Фарагонда, стоящая перед нами, напряглась. Ее глаза-щелки расширились, когда она осознала истинную природу этой атаки. Она подняла руки, и из ее ладоней вырвались два потока Пустотных Нитей, которые она так искусно использовала ранее. Эти нити были тонкими, острыми, способными пронзать и перенаправлять. Они должны были разрезать и поглотить эту волну. Но это было бесполезно. Волна Абсолютного Ничто Эбардо столкнулась с нитями Фарагонды, и они… просто растворились. Не разорвались, не были поглощены. Они исчезли, словно чернила в воде, беззвучно и без следа. Его Волна была принципом. Нити Фарагонды были проявлением. Принцип превзошел проявление. Фарагонда ахнула. На ее обычно бесстрастном лице промелькнуло выражение чистейшего шока и отчаяния. Она попыталась быстро отступить, используя свое "Переплетение с Небытием", чтобы скользнуть сквозь волну. Но Эбардо был готов. Он не двинулся с места, лишь слегка изменил наклон головы. — Неужели ты думаешь, что я не учту твой маленький трюк, Фарагонда? — прозвучал его голос, теперь в нем слышалась отчетливая нотка садистского удовольствия. — Моя пустота не просто стирает. Она знает. Волна Абсолютного Ничто, вместо того чтобы пройти сквозь Фарагонду, вдруг изогнулась вокруг нее, словно живое существо, обволакивая ее со всех сторон. Фарагонда оказалась запертой внутри сферы из чистого небытия. Она попыталась вырваться, ее тело мерцало, но каждый раз, когда она пыталась переплестись с пустотой, пустота Эбардо отвечала взаимностью, не давая ей создать разрыв. Она была заперта в невидимой, но абсолютной тюрьме. Эбардо медленно поднял правую руку, и сфера вокруг Фарагонды начала сжиматься. Медленно, неумолимо, вытягивая из нее воздух, свет, тепло. Я ощущал, как ее аура, ее жизненная энергия, начинает истончаться. Это была не просто атака, это было медленное, мучительное удушение, рассчитанное на демонстрацию полного превосходства. Сан-Фран закричал. Его голос был полон паники и отчаяния. — Фарагонда! Он… он ее убивает! Я ощущал нарастающий ужас. Я пытался прорваться к Фарагонде, используя все методы, чтобы создать прямой проход сквозь окружающий хаос. Но каждый раз, когда я пытался к ней пробиться, Эбардо лишь улыбался, и вокруг сферы Фарагонды появлялись тонкие, едва заметные Пустотные Барьеры, которые не просто блокировали мои попытки, а аннулировали само намерение искажения. Мои атаки, мои попытки спасения, были бесполезны. Эбардо, наблюдая за агонией Фарагонды, не произнес ни слова. Его лицо было выражением абсолютного, холодного удовлетворения. Он наслаждался каждым моментом ее поражения. Он был художником, а Фарагонда – его холстом, который он медленно, но верно стирал. — Видишь, Фарагонда, — наконец произнес он, его голос был мягким, но в нем слышался металл стали. — Ты думала, что понимаешь пустотную магиб. Но ты лишь играла с ней. Я же… я живу в ней. И теперь ты будешь принадлежать ей. Он слегка сжал кулак, и сфера вокруг Фарагонды сжалась еще сильнее, вытягивая из нее последние силы. Я видел, как ее фигура внутри сферы начала тускнеть, ее глаза-щелки закрылись от напряжения. Она проигрывала. На глазах. И мы ничего не могли сделать. Сан-Фран, видя, как Фарагонда тает, словно призрак, впал в отчаяние. Его глаза лихорадочно метались, ища выход. Он был мироходцем, способным чувствовать энергии миров, но сейчас он был загнан в угол. И тогда… он сделал нечто неожиданное. Он не использовал иллюзии, не пытался атаковать пустотой. Вместо этого, он резко ударил обеими руками по оплавленной земле. Из его тела вырвалась волна чистой, первозданной Геомантической Магии – силы земли, камня. Он не был специалистом в ней, но в этот момент отчаяния он вызвал невероятное количество энергии. Земля под ногами Эбардо и вокруг него начала вздыматься. Не просто трескаться, а буквально взлетать в воздух, с огромной скоростью, образуя гигантские, рваные скалы, которые тут же, по воле Сан-Франа, начали сворачиваться в огромную, массивную, пульсирующую земляную сферу. Это был не купол, а настоящая тюрьма из камня, огромная, несокрушимая, размером с небольшой холм, которая стремительно росла, намереваясь полностью поглотить и запереть Эбардо. Сфера светилась слабым оранжевым светом, излучая вибрации чистой, земной силы. Сан-Фран вложил в нее все, что у него было, его лицо было искажено напряжением, а кровь начала капать из носа. — Вот тебе! — закричал Сан-Фран, его голос был хриплым от усилия. — Посмотрим, как ты справишься с настоящей материей, садист Хренов! Земляная сфера, огромная и массивная, со страшным грохотом накрыла Эбардо. Она была плотной, монолитной, словно гора, выросшая из-под земли. В одно мгновение Эбардо, его насмешливая улыбка и его Волна Абсолютного Ничто, исчезли под тоннами камня. Наступила секундная тишина. Лишь отдаленный рев пламени и слабые, утихающие стоны планеты нарушали ее. Сан-Фран тяжело дышал, его тело дрожало от истощения, но в его глазах вспыхнула искорка надежды. Мы думали, что он пойман. Что он задержан. Но это была лишь иллюзия. Тишина длилась всего мгновение. Затем раздался звук. Это был не взрыв, не грохот обрушивающихся камней. Это был невыносимый, пронзительный, разрывающий звук, словно сама ткань бытия была разорвана на куски. Это был звук чистой пустоты, применяемой с такой мощью, что даже гранитные скалы не могли ей противостоять. Земляная сфера, которую Сан-Фран создал с таким трудом, не взорвалась. Она просто распалась. Не разбилась на куски, а разорвалась изнутри, словно невидимые когти расщепили ее на атомы. Десятки, сотни огромных, острых, раскаленных осколков камня, словно шрапнель из твердой материи, с чудовищной скоростью вырвались из центра бывшей сферы. Воздух наполнился свистом летящих камней, и раскаленным паром, образовавшимся от их трения. Эбардо стоял в центре, абсолютно невредимый, его одежда даже не помялась. На его лице не было ни напряжения, ни усилия. Только холодная, абсолютная ярость, которая была страшнее любого безумия. Его глаза горели ярче, а его аура стала еще более плотной, еще более давящей. Он даже не потрудился посмотреть на Сан-Франа. Он просто выбросил руку в сторону, и один из огромных, острых осколков, размером с кулак, с убийственной точностью полетел прямо в плечо Сан-Франа. — А-а-а-ах! — Сан-Фран вскрикнул от боли, когда острый край раскаленного осколка врезался ему в правое плечо. Кость хрустнула, и из раны хлынула темная кровь, мгновенно испаряясь от жара. Он отшатнулся, его лицо побледнело еще сильнее, а на нем выступил холодный пот. Он схватился за раненое плечо, его тело согнулось. Моя реакция была мгновенной. Я вернул себе мои размеры. Я находился рядом с Сан-Франом, и в тот момент, когда осколки вылетели, я инстинктивно шагнул вперед, полностью прикрыв его своим телом. Огромные, острые, раскаленные осколки, которые могли бы пронзить броню и раздробить кости, врезались в мой древний, нерушимый панцирь. Раздался оглушительный металлический скрежет, который заглушил даже рев пламени. Осколки рикошетили от меня, отлетая в стороны с искрами, словно пули от бронированного танка. Я почувствовал сильные толчки от ударов, вибрацию, которая прошла сквозь мое тело, но никакого, абсолютно никакого повреждения мне не нанесло. Мой панцирь, был абсолютно непробиваем для подобных физических атак. Я был живым щитом, воплощением неприступной защиты. Эбардо, наконец, обратил свой взгляд на нас. Он посмотрел на раненого Сан-Франа, затем на меня, Багрянника, стоящего невредимым. На его лице появилась та самая холодная, жуткая усмешка, которая была страшнее любого безумия. — Наивный мальчишка, — произнес Эбардо, его голос был полон презрения. — Ты серьезно думал, что грубая материя может остановить меня? Это даже не смешно. А ты, Багрянник… — его взгляд скользнул по моему панцирю. — Интересная оболочка. Довольно прочная. Но даже самый твердый камень рано или поздно поддается неумолимому небытию. Он поднял свою целую правую руку, и из нее начали вырываться потоки хаотической пустоты, которые не просто разрушали, а искажали реальность вокруг него. Плато, на котором он стоял, теперь не просто горело, оно пульсировало, словно живое, вытягивая из себя последние соки. — Вы пришли сюда, чтобы остановить меня, — его голос был низким, почти шепотом, но его холодные слова пронзали сердце. — Вы думали, что я был сломлен. Вы хотели видеть меня сломленным. И я дал вам эту иллюзию. Но теперь… теперь вы видите правду. И эта правда… она гораздо более болезненна, не так ли? Его взгляд снова метнулся к Фарагонде, которая все еще была заперта в сфере пустоты, ее силы истощались. Затем к Сан-Франу, который держался за раненое плечо, его лицо было искажено болью и отчаянием. И, наконец, ко мне, Багряннику, стоящему невредимым, но осознающему всю безнадежность ситуации. Эбардо начал медленно опускать руку. Сфера вокруг Фарагонды начала сжиматься с удвоенной силой, а в воздухе вокруг него формировались новые, гигантские вихри пустоты. Мы были в ловушке. Он был намного сильнее. И это был лишь пролог к его истинной жестокости. Начался новый, ужасающий этап битвы. И на этот раз, иллюзий не было.

***

На вершине искореженного плато, превращенного в пылающий кратер, восседала фигура Эбардо. Он сидел, скрестив ноги, на самом краю зияющей бездны, которую он сам создал, чтобы поглощать мир. Его спокойствие было ужасающим, его взгляд — ледяным, а его слова, пропитанные насмешкой, были острее любого клинка, разрушая саму надежду. Сан-Фран, с окровавленным плечом, держался за рану, его лицо было пепельным, а глаза горели яростью, смешанной с отчаянием. Его дыхание было прерывистым, а дрожащие кулаки сжаты до белых костяшек. Для него это было глубоко личное, болезненное эхо уничтожения его собственного мира, «Тринадцати». Каждая волна хаоса, каждый осколок, пронзивший его плоть, был ударом по его душе. Фарагонда, напротив, была как высеченная из обсидиана, ее взгляд был холоден и расчетлив но было видны всплески ненависти, сейчас на ее лице читалось глубокое, почти невидимое удивление, смешанное с растущим беспокойством. Она была заперта в сфере небытия, ее силы медленно истощались. Я ощущал все это с невероятной остротой. Боль планеты резонировала с моей собственной сутью, связанной с фундаментальными принципами существования. Хаотичная сила Эбардо была чужда и отвратительна, словно раковая опухоль на теле мироздания. Мое тело, душа, каждый мускул был напряжен, готовый к действию к битве. Я был готов к бою, но не к такому полному, абсолютному превосходству врага, к такому коварству, что позволяло ему оборачивать наши же надежды и слабости против нас. Эбардо медленно поднялся с плато, его движения были грациозны и расслаблены, словно он не стоял на краю погибающего мира, а прогуливался по берегу моря. Его целая, невредимая рука, которую Фарагонда, казалось бы, стерла в небытие, теперь была там, пульсируя едва заметной темной энергией. Он медленно повернулся к нам, его глаза, в низ горело зелёная искра пустотой магий. В его осанке, в каждом его жесте читалась не просто сила, а абсолютная, бесспорная власть. Он был харизматичен в своей уверенности, пугающе красив в своем садистском спокойствии. — Вы видите, — произнес он, его голос был низким, почти гипнотическим, словно шепот самой пустоты. — Моя сила не имеет формы. Она не может быть отрезана, не может быть стерта. Она есть отсутствие. Его взгляд снова метнулся к Фарагонде, которая все еще была заперта в сфере пустоты, ее силы истощались. Затем к Сан-Франу, который держался за раненое плечо, его лицо было искажено болью и отчаянием. И, наконец, ко мне, Багряннику, стоящему невредимым, но осознающему всю безнадежность ситуации. Эбардо начал медленно опускать руку. Сфера вокруг Фарагонды начала сжиматься с удвоенной силой, а в воздухе вокруг него формировались новые, гигантские вихри пустоты. Мы были в ловушке. Он был намного сильнее. Эбардо ожидал наших действий В этот момент, когда Эбардо демонстрировал свое полное превосходство, когда Фарагонда была на грани исчезновения, а Сан-Фран истекал кровью от раны, я осознал. Осознал, что наши обычные методы, наши самые мощные, казалось бы, способности, были ничем перед его фундаментальным контролем над пустотой. Моя сила сангвимантий, моя способность плести ткани, моя скорость, моя неуязвимость к грубой силе – все это было недостаточным. Он оперировал на ином уровне, на уровне концепций, а не просто магии. Он был воплощением принципа небытия, и с ним нельзя было сражаться, не рискуя собственной сущностью. Он был непобедим для нас в этом текущем состоянии. И это понимание, это леденящее душу осознание, заставило меня принять решение. Решение, которое я откладывал до последнего, решение, которое было нарушением древнего, священного кодекса моего рода. Мое тело, все еще в 170-сантиметровой форме, начало вибрировать с неимоверной интенсивностью. Панцирь, который только что отбил осколки камня, начал светиться изнутри тусклым, багряным светом. Земля под моими ногами задрожала сильнее, чем от любых ударов Эбардо, словно она сама чувствовала нарастающую силу, что вот-вот вырвется наружу. Моя мантия, что до этого скрывала мою истинную форму, легко соскользнула с моих плеч, падая на оплавленную землю. Я быстро, с едва заметным движением, подхватил ее и, не говоря ни слова, бросил Сан-Франу. Мой взгляд встретился с его глазами, и в них был немой приказ: Защити себя и мою мантию. На этот раз я могу не успеть. Он, ослабленный и напуганный, инстинктивно поймал ее, не понимая моего намерения. Мантия, легкая и мягкая, словно впитала в себя часть моего древнего тепла. Из моей спины, с оглушительным, глубоким звуком, словно древние тектонические плиты сдвигались, изверглись две колоссальные, сегментированные структуры. Они были не просто крыльями, а живыми орудиями, покрытыми плотным, многослойным хитином. Они развернулись, обнажая внутреннюю сторону, которая мерцала всеми оттенками багряного и черного, переливаясь и искрясь, словно полированный обсидиан, но с внутренним свечением, которое говорило о колоссальной, сдерживаемой энергии. Они были не перьями, не перепонками, а сложной, древней, членистой структурой, напоминающей крылья гигантского, космического жука, но с мистическим, неземным сиянием. Они были массивными, способными перекрывать в своем размахе десятки метров, и их появление временно затмило даже багровое, пылающее небо Хелуса. Каждый сегмент этих крыльев был сам по себе оружием, способным разрезать, а их внутренняя сторона пульсировала чистой, первозданной энергией багрянников. Их появление сопровождалось низким, утробным гулом, который исходил из глубины моей сути, и воздух вокруг меня загудел от статического электричества. Для поколений Багрянников, кодекс чести диктовал, что эти крылья – высшее проявление нашей родовой силы, нашей древней ярости – должны были быть спрятаны, зачехлены, не использованы, пока Багрянник не признает, что находится на самом краю поражения. Они не были инструментом для обычных схваток, не были символом превосходства, а являлись последней, отчаянной мерой, знаком того, что противник не просто силен, а действительно непобедим обычными средствами. Развернуть их – означало признать, что я, Багрянник, стоял на пороге полного, абсолютного поражения. Это было для нас унижением и признать врага сильнее нас. Ибо лишь признав его превосходство в этом аспекте, я мог обрушить на него свою истинную, необузданную, первозданную мощь, не сдерживаемую более никакой концентрированной формой. В этот момент я признавал это. Перед лицом Эбардо, этого воплощенного принципа пустоты, этот момент настал. Мой рост теперь составлял полные четыре метра. Мой панцирь был полностью раскрыт, обнажая мои внутренние структуры, мои глаза горели ярче, чем алое пламя. Моя аура, до этого сдержанная, теперь вырвалась наружу, ощущаемая как давление, как чистое, первозданное бытие, которое противопоставляло себя его небытию. Эбардо, который только что наблюдал за агонией Фарагонды, замер. Его холодная, садистская улыбка исчезла. Его зеленые глаза широко распахнулись от истинного, неподдельного удивления. Он не просто видел, как я выкинул в Сан Франа мантию. Он чувствовал энергетический выброс, ощущал изменение во мне, которую я, Багрянник, своим ростом изменял. Его взгляд был прикован к моим разворачивающимся крыльям. —что это… — прошептал он, его голос был лишен обычной уверенности, в нем слышалась нотка… озабоченности. Это было первое, что выбило его из равновесия. Он явно не ожидал такого. Сан-Фран, который только что держался за свою рану, его лицо было искажено болью и отчаянием, вдруг поднял голову. Он увидел, как я расту, как распускаются мои крылья. Его глаза широко распахнулись, и в них загорелся новый огонек – огонек надежды, невероятной, почти безумной надежды. Он посмотрел на мантию, которую я бросил ему, и вдруг сжал ее в руке, его взгляд метнулся ко мне. Он понял. Фарагонда, запертая в сфере пустоты, чья фигура уже тускнела, вдруг резко напряглась. Ее глаза-щелки, до этого закрытые от агонии, распахнулись. Несмотря на истощение, на ее лице появилось выражение глубокого, почти благоговейного понимания и облегчения. Она, единственная, кто знал о древнем кодексе Багрянников, поняла истинную значимость этого момента. Она видела, что я, ее союзник, признал врага достаточно могущественным, чтобы нарушить свой самый священный зарок. И это было для нее не поражение, а сигнал к истинной, беспощадной битве. Я теперь возвышался над пылающей землей, мой четырехметровый силуэт, увенчанный распахнутыми крыльями, был виден сквозь дым и пламя. Мое лицо, до этого скрытое мантией, теперь было открыто – выражающее древнюю, бесстрастную решимость. Мои глубокие, багряные глаза были прикованы к Эбардо. Я не произнес ни слова. Слова были не нужны. Мое возросшее тело, мои раскрытые крылья – это было само по себе заявление. Заявление о том, что игра для него окончена. Я поднял свои теперь уже массивные, покрытые хитином кулаки. Из моего тела, из каждой поры моего панциря, из самой глубины моей сущности, начала исходить чистая, необузданная энергия сангвимантий. Это была не та точечная энергия, которую я использовал ранее. Это был поток жизненной силы, созидания, бытия, которая теперь рвалась наружу, противостоя небытию. Эбардо, стоявший на краю кратера, впервые выглядел ненадменно, а… озабоченно. Его улыбка сменилась напряжением. Он чувствовал эту нарастающую силу, эту абсолютную, первозданную энергию, которая теперь была направлена прямо на него. Я поднял свои теперь уже массивные, покрытые хитином кулаки. Из моего тела, из каждой поры моего панциря, из самой глубины моей сущности, начала исходить чистая, необузданная энергия. Это был не точечный выброс, не фокусированное заклинание. Это был поток жизненной силы, которая теперь рвалась наружу, противостоя небытию, подобно приливу, который несет в себе всю мощь океана. И затем я рванул вперед. Мои крылья-хитингуды распахнулись с оглушительным, низким гулом. Скорость была такой, что воздух вокруг меня свистел, превращаясь в раскаленный вихрь. Моя четырехметровая фигура стала лишь багровым пятном, мгновенно пересекающим десятки метров оплавленной земли. Это был не полет, а скорее порыв чистой энергии, несущийся сквозь ветра. Фарагонда, даже будучи мастером в магии пустоты, и Сан-Фран, чьи уши позволяли ему воспринимать тончайшие сдвиги, не могли уследить за моей скоростью. Для них я был лишь вспышкой, исчезающей и появляющейся вновь, слишком быстрым для восприятия. Я двигался с такой стремительной скоростью, что даже их продвинутые сенсоры едва успевали регистрировать мое присутствие. Их взгляды метались, пытаясь ухватиться за мою стремительную тень. Эбардо, стоявший на краю кратера, не выглядел растерянным, лишь слегка озабоченным. Его глаза, холодные и расчетливые, лишь слегка сузились, отслеживая мою траекторию. Он не телепортировался в привычном смысле, не уклонился, как обычное существо. Он просто… растворился в пустоте на долю секунды, а затем появился в паре метров в стороне, словно он сам был частью того небытия, которым управлял. Это было движение, которое не подчинялось законам физического мира, а скорее перемещалось между измерениями, используя пустоту как мост. Мой рывок, не встретивший сопротивления, врезался в оплавленную землю. Раздался оглушительный грохот, и в том месте, где я должен был столкнуться с Эбардо, возникло глубокое, дымящееся углубление – маленький, но идеально круглый кратер, словно от удара метеорита. Земля вокруг него треснула, и из глубины вырвались струи раскаленного пара, смешиваясь с дымом от огня. Моя масса и скорость оставили после себя такой след, что даже без прямого попадания я вызвал серьезные разрушения. Эбардо, снова появившись, испустил короткий, резкий смешок. Это был не веселый смех, а сухой, высокомерный звук, полный презрения, пронзивший грохот и вой. — Неплохо, Багрянник, — произнес он, его голос был холодным, но в нем чувствовалось издевательство. — Ты стал больше. Ты стал быстрее. Но не умнее. Ты все еще полагаешься на грубую силу, пытаясь раздавить то, что не имеет формы. Его слова были как пощечина. Он не просто насмехался над моей атакой, он насмехался над самой сутью Багрянников, над принципом бытия, который я воплощал как и другие багрянники. Я не ответил. Мои крылья снова вспыхнули багровым светом, и я бросился за ним. Погоня началась. Я летел, используя свою скорость и все возможные силы сангвимантий и огня на Фундаментальном Уровне, чтобы сокращать расстояния, появляясь то слева, то справа, то сверху, пытаясь загнать его в ловушку, используя свой колоссальный размах крыльев, чтобы перекрыть ему пути отступления. Я был как стремительная багряная молния, рассекающая дым и пламя, оставляя за собой шлейф энергии, который заставлял оплавленную землю трескаться еще сильнее. Но Эбардо не отставал. Он не летел. Он не бежал. Он просто скользил по краю небытия, исчезая и появляясь вновь, словно его тело было эфемерным, постоянно находящимся на грани существования и отсутствия. Он двигался не в пространстве, а посредством него, используя пустоту не для разрушения, а для передвижения, становясь практически неосязаемым. Его скорость была не в чистом движении, а в мгновенном аннулировании расстояния. Он был воплощением скорости, которая не подчинялась физическим законам, а игнорировала их. Каждое мое движение, каждый мой рывок встречал его безмолвное, мгновенное исчезновение и появление в другом месте. Я чувствовал, как он просто стирает расстояние между точкой А и точкой Б, появляясь в любой точке по своей воле. Ярость нарастала во мне. Мои атаки, моя скорость, моя мощь – все это было бесполезно против его абсолютного контроля над пустотой и его способности к игнорированию всех атак. Он не просто уворачивался, он обходил саму концепцию моей атаки. Я чувствовал, как его насмешка проникает в мои мысли, как он наслаждается моей тщетностью. И тогда, когда я приблизился к нему в очередной попытке атаковать, Эбардо поднял обе руки. На его лице появилась предвкушающая, жестокая улыбка. — Посмотрим, Багрянник, — произнес Эбардо, его голос был полон предвкушения, и это было хуже любого крика, — как ты справишься с моими… слугами. Из гигантской, пульсирующей воронки позади него, из самой бездны, которую он открыл в ядре планеты, начали вырываться… сущности. Это были не существа из плоти и крови. Это были порождения чистого небытия, бесформенные, мерцающие тени, состоящие из сгустков поглощенного света и сжатого вакуума. Их было десятки, сотни. Они были разных размеров – от мелких, быстро движущихся сгустков, похожих на хищных скатов, до огромных, извивающихся масс, напоминающих черных змей, но без глаз, без ртов, лишь с зияющими пустотными отверстиями, которые, казалось, вытягивали воздух вокруг себя, издавая легкое шипение. Они не издавали звуков, их движение было безмолвным, словно шепот вакуума, но их присутствие ощущалось как холод, как поглощение. Они не имели плоти, их нельзя было ранить обычным оружием. Они были воплощением его силы, его воли, его контроля над пустотой. Они не просто выходили из воронки, они формировались из нее, вытягиваясь из ничто, чтобы атаковать меня. Полчища пустотных монстров ринулись на меня, как безмолвная, черная волна. Они были не просто барьером, они были живой аннигиляцией, их прикосновение обещало быть болезненным для обычного человека. Они двигались с невероятной скоростью, некоторые пронзали воздух, как копья, другие извивались, как спруты, пытаясь обвить и поглотить. Эбардо, тем временем, вновь отдалился, наблюдая за зрелищем с холодным удовлетворением. Фарагонда все еще была заперта в его пустотной сфере, ее силы медленно иссякали, а Сан-Фран, раненый и потрясенный, мог лишь беспомощно наблюдать. Я столкнулся с новой угрозой. Мои крылья были созданы для полета, а не для рассеивания таких существ. Мой панцирь был непробиваем для физических атак, но эти монстры не были физическими. Они были пустотным монстрами, существами из чистого пустоты. Мне предстояло столкнуться с воплощенной пустотой. И я был готов.