Часть 9. День смерти заберу

Леви собирался заканчивать долгий и изнурительный после недели за стеной патруль, когда заметил меж деревьев движение знакомо-зелёного плаща. Ткань была слишком схожа по цвету с формой Разведывательного отряда, чтобы он мог спутать её с чем-то другим. Да и что ещё могло так развиваться? Листва? Ага, конечно. Но что солдат делал так далеко от базы и один? Эрвин послал за ним? Это было странно. Обычно Эрвин не посылал никого в одиночку, кроме Леви. Да и его патруль скоро бы и так закончился, так что это действительно было как минимум странно, как максимум — несло дерьмищем. Может, случилось что-то срочное? Он моментально сворачивает в сторону скачущей фигуры, чтобы за пару секунд догнать. Человек на лошади вскинул голову в сторону УПМ и не замедлился — наоборот, казалось, что решил прибавить скорости. Леви делает круг над преследуемым, пока ещё далеко, чтобы рассмотреть и увидеть детали. Ему нужно было всего мгновение, чтобы понять простую вещь — это был не рядовой. Только откуда здесь люди? После прорыва Шиганшины два с половиной года назад никого в живых остаться не могло. Все были спасены либо в первые недели, либо считались мёртвыми. Он покружил ещё один раз, перелетая от дерева к дереву, фигуру все еще было не рассмотреть. Плащ у неизвестного был слишком длинный, с глубоким капюшоном, а со спины виднелись несколько эмблем — словно кто-то сшил вместе несколько комплектов униформы. Леви решил пролететь перед ним, чтобы рассмотреть лицо. Но на той скорости, с которой летел, разглядеть не смог. Зато заметил… рога? Этот человек передвигался на лосе?.. Леви опешил на мгновение от увиденного. Всего на секунду замер. Непозволительно долго. Ему стоило знать лучше. Всего на секунду замер. Смех да и только. Задержка всего на одну чёртову секунду — тупая ошибка. Кому расскажи — засмеют. Он не успел выправить вираж. Сначала — привычный хруст костей, когда он кубарем катится по мягкой пружинистой траве. Сгруппироваться не успел, и правая нога оказалась в скверном положении при приземлении. Только спустя пару секунд в звенящей тишине начинает ощущаться боль. Горячая, каленая боль, отдающаяся в виски. Рот налился кровью. Его глаза уперлись в закатное небо. Боль слишком оглушающая, не слышно ни черта, даже собственного дыхания не разобрать. Леви пытается встать — ему нужно добраться до базы, иначе он не жилец. Блядь. В глазах темнеет. Нужно подняться. Перед тем как отключиться, он слышит тихое: — Да сука, — сказанное раздражённым и хриплым женским голосом. — Ещё один.

***

Леви пребывает в небытии. Он ощущает только жар, холодные руки и запах горьких трав. Он бредит. Видит зелёные глаза Изобель, её забавные веснушки, красные волосы и широкую улыбку. Слышит несвойственный ей смех, чувствует запах крови и смерти. Чует гниль. Он точно спит. Видит последний сон перед смертью. Не может понять, где находится. Его знобит, тело ломит. Он слышит пение, но слов разобрать не может — мягкий голос, странный, срывающийся на карканье и хрип, неизвестный ему. Картинка перед глазами замылена. Изобель приходит часто, никогда не упрекает, никогда не обвиняет, только мягко гладит по волосам, шепча слова утешения. Слишком темно, словно он снова в Подземном городе. Кто-то вечно кружит над ним, воркует, смачивает тряпками лоб. Леви сложно сосредоточить взгляд, рассмотреть лицо. Видит только чёрные пальцы, красные губы, клыки. Сознание редко проясняется, дает увидить немногочисленные подсказки. Он слышал о ней. Понимает, когда туман горячки и боли немного утихает. Ведьма Леса. Да, слышал он о ней. Слышал, как солдаты шептались, как объявленные мёртвыми рядовые возвращались обратно, твердя о чуде, о чьей-то воле, о спасении за непомерную цену. Никто никогда не признавался, как спаслись, кто помог. Даже Ведьма Леса не произносилось спасёнными вслух. Те старались не рассказывать о времени, проведённом за стенами. Многие считали их слова бредом. Даже Эрвин до конца не верил. А Леви, проживший в Подземном городе, в чудеса не верил в принципе. А вот в до дурости суеверных людей — определённо. Честно говоря, он думал, что все двадцать спасённых просто повредились головой. Сейчас… Сейчас мнение у него поменялось лишь частично. Солдаты всё ещё больные — они просто приняли человека за нечто неестественное, божественное. Леви не знает, где он. Здесь тесно и сыро. Темно почти всё время. Только костёр потрескивает где-то слева, тени острые, вечно танцующие на стенах. Он мутным взглядом видит сушёные цветы и травы, непонятные плетёные предметы, шкуры животных. Место было странным. Слишком, даже на его не самый прихотливый вкус. Он не осознаёт, сколько времени прошло. Не может сосчитать ни по приёмам пищи, ни по сменам повязок. Он слишком часто засыпает, слишком редко бывает в сознании. Голос женщины — неприятный, тихий и какой-то глубокий, напоминающий скрежет старого УПМ. Она шепчет непонятные слова, поёт колыбельные, смысл которых не уловить, и шелестит юбками с пришитыми монетками — напоминая старых шлюх в Подземном Городе, которые с возрастом начинали завлекать клиентов игрой и представлениями. Сколько времени прошло? Час? День? Неделя? Дольше? Леви всё реже бредит, всё чаще ясно мыслит. В один из таких дней его тело резко подскакивает — инстинктивно поджимается, мотает головой в поисках опасности и хоть чего-то, чем можно защититься. Лицо кривится от резкой боли в явно сломанной ноге, пальцы наткнулись на пустоту, когда Леви потянулся к бедру за ножом. Ремни так же отсутствовали, даже одежда была не его. — Тише, солдатик, я слишком многое богам отдала, чтобы ты мою работу так портил, — тихий голос, немного скрипучий, словно у неё болело горло. — Ты?.. Кто ты такая? — Леви не нравится происходящее. Ему не нравится ничего — ни женщина, ни полутьма, ни тихий смех вместо ответа. Он был без оружия, в неизвестном месте и с определённо сумасшедшей под одной крышей. — У меня имён много, солдатик, — капюшон скрывал лицо, видны были только алые, как кровь, губы и острые клыки. Улыбка у женщины была жуткой. — Где я? — со злостью, с едва слышной тревогой выплёвывает он. Каркающий хохот вызывает неприятный холодок на спине. — А где хочешь быть, солдатик, — она прикладывает ладонь к его лицу, наклоняет голову, продолжая улыбаться. — Там и окажешься. Не сейчас и не завтра, но когда-нибудь уж точно. — Где я сейчас? — голос твердый, звучащий с привычной сталью. Как с подчинёнными. Как с тупыми зелёными бойцами. Но она не дёргается. Смеется себе под нос и разворачивается к столу. — Так много вопросиков, солдатик, — вновь хихикает и, судя по движениям, растирает что-то в ступке, — и так мало причин давать ответы. Леви скрипит зубами. Ему нужно выбраться отсюда. Вернуться обратно. Успокоить солдат и проследить, чтобы не поубивались. Он должен быть рядом с Эрвином. Он — сильнейший воин человечества, как любит напоминать Смит. На нём слишком много ответственности, чтобы умереть в этом месте с отбитой женщиной. — Не дёргайся, солдатик. Если бы я смерти твоей хотела, то не забрала бы с собой, верно? — её слова отражают его мысли слишком точно. Он произнёс их вслух? — Тогда что ты от меня хочешь? Она поворачивается к нему. Видно ли ей хоть что-то из-за этого капюшона? — Не знаю, солдатик. А что ты можешь мне дать? — женщина движется медленно, почти бесшумно. — Или всё же самой выбрать? Чтобы забрать? Имя твоё? А может, возлюбленную? Хотя какая у тебя возлюбленная с таким характером?.. Может, сердце? О, знаю! День смерти твоей заберу — будешь вечно жить и смотреть, как люди вокруг тебя мрут как мухи. Её хохот отражается от стен, обитых мехом, звучит подобно раскату грома или карканью могильных воронов. Она сумасшедшая. Леви нужно отсюда бежать.

***

Леви осматривает лачугу — землянку, солдатик — и даже понять не может, где выход. Здесь не было окон, только печка с уходящей наружу трубой. Как дым не привлекал титанов? Нет, не так. Как она не привлекала титанов? Если он прав и она жила за стеной с момента падения Шиганшины, то как? Просто как?.. Женщина пару раз отворачивалась от него и занималась своими делами, оставив свои книги рядом с Леви. На титульной странице было имя — как думал Леви, — предыдущего владельца и небольшая приписка с названием города. С названием пограничного города. Взять эти книги она могла только там, но до Шиганшины от места их привала — месяц пути, если не больше. А она в одиночку преодолела этот путь. И не просто преодолела — обжилась. Леви наблюдает за тем, как она готовит, как осматривает его раны, как меняет повязки. Он следил за тем, как женщина что-то толчёт в ступке, как разводит огонь, когда становилось прохладно, как заваривала им обоим чай из лесных трав. Леви пытался узнать о ней хоть что-то, но теперь она даже начала носить перчатки, и стало сложно определить возраст — да и капюшон мешал рассмотреть лицо целиком. Леви смотрел на неё не мигая, пытался хоть что-то понять об этой сумасшедшей. — Пялиться невежливо, солдатик, — её слова сопровождались вечным мерзким хихиканьем и хохотом. Чаще всего она просто бурчала под нос. Пару раз говорила с пустотой, но Леви не мог разобрать смысла произнесённых слов, словно она говорила на другом языке — из тех, о которых рассказывали в старых сказках жители Подземного города. Леви не знал, действительно ли она чокнутая или старательно делает вид. — Почему ты не снимаешь капюшон? — в лоб спросил он, когда она проверяла синяки на спине. Только когда он не мог видеть её, она снимала перчатки — видимо, так было легче осматривать его увечья. Он чувствовал разницу между тонкими мозолистыми пальцами и перчатками довольно грубой выделки. Видимо, она старалась не дать ему узнать о себе так же старательно, как он пытался добыть о ней информацию. — Берегу твой разум, солдатик, — шёпот раздался прямо над ухом, что заставило его вздрогнуть и дёрнуться прочь, — в детстве меня подрали волки. Изуродовали всё лицо повыше носа. Маменька с папенькой плакали от страха, видя мои неживые глаза. А детишки при виде падали в обморок. Зрелище не для слабонервных. Леви не знает, правдивы ли её слова — в этой извечной полутьме ничего не видно. Но он не исключал, что у неё действительно могли быть отметины или шрамы, которые она не хотела показывать. Или надеялась не дать ему черты, по которым он смог бы ее узнать. — Так что не спрашивай у меня про лицо, солдатик, а то твоё себе заберу, — она вновь хихикает. Леви этот звук ненавидит. Он готов свернуть ей шею только чтобы избавиться от этого скрежета. Эта женщина, казалось, не спала. Когда он ложился — она что-то постоянно то ли писала, то ли тёрла в ступке. А когда вставал — она уже была готова осмотреть его. И так день за днём. Но только сколько этих дней прошло? — Как долго я здесь? — во время одного из завтраков, обедов или ужинов спрашивает он. Честно говоря, ожидает услышать какую-то пургу про относительность времени, и что для всех оно течёт иначе. Или ещё какой бред. Но к его удивлению женщина отвечает прямо: — Две недели, — он следил за тем, как ложка исчезала во рту. Неприятно признавать, но готовила она сносно, еда всегда была вкусной, и она не жалела ни мяса, ни похлёбки, иногда давая ему добавку несколько раз. Она явно не скупилась на нём, но Леви заметил, что себе она всегда клала столько еды, сколько способна съесть, оставив тарелку пустой. — Ещё пару месяцев — и сможешь вернуться к своим мальчикам и девочкам, — усмехается, слегка повернув голову к жару печи. Как ей было не жарко? — Я не могу остаться здесь на пару месяцев, — тихо проговаривает Леви, сверля её взглядом. Он слышит хмык. Первая реальная эмоция — что-то похожее на усмешку. — Так я не держу. Ты волен уйти в любой момент, солдатик, — несмотря на капюшон, он видел, как её лицо исказилось в насмешке. — Правда, далеко ты ускачешь на своей покалеченной ножке? Да и как без лошадки доберёшься до своих мальчиков и девочек? Голова резко и как-то по-хищному поворачивается в его сторону. Её губы складываются в оскал. Ему на эти слова сказать нечего. С больной ногой он не продержится и дня — даже часа. Может, счёт пойдёт на минуты. Прямо сейчас эта мерзкая лачуга — самое безопасное место для него. Ужин, или обед, а может, завтрак — проходит в тишине, прерываемой только стуком ложек и треском дров в печи. Только спустя несколько дней он замечает, что женщина говорит редко. Нет, он слышит её голос почти постоянно, но вот действительно говорит по делу — нечасто. Она рот открывает, только если он её спрашивает. В остальное время — бормочет, да тихо смеётся. Леви не знает, на каком языке она иногда говорит — точно не на общепринятом. Леви думает о том, что Эрвин вытрясет из него душу, стоит ему вернуться. Спустя месяц он твёрдо может сказать одно — он о ней ни черта не знает. Ни как выглядит, ни как столько лет выживала, ни кто она, чёрт подери, такая. Всё больше он склоняется к тому, что она сумасшедшая. Всё больше убеждается, что нет. Иногда она задавала вопросы. Спрашивала о непонятных вещах. Леви эти слова слышал впервые. Вы знаете о кицуне? Ахиллесова пята вам о чём-нибудь говорит? Как насчёт Иисуса? Вам знакома история о короле Артуре? Леви молчит, поджимает губы. Он не хочет давать ей информацию без чего-то взамен, но ей казалось — и отсутствие реакции говорило о многом. Женщина постоянно что-то вычёркивала. Выглядела мрачной, задумчивой. За время пребывания здесь он уже запомнил каждую деталь. Запомнил косую печку в углу с трубой, уходящей в потолок, запомнил шкуры оленей и мелких лисиц на стенах. Запомнил рабочий грубо сделанный стол и такие же стулья. Это место было обжито давно. Он бы поставил на год или два. Единственное, в чём Леви был уверен — так это в том, что женщина выходила наружу. Это происходило, когда он спал. Но запах мертвечины и свежие овощи или фрукты говорили сами за себя. Так же как и молоко с яйцами. Возможно, рядом была заброшенная деревня с фермой. Вопросы он не задавал. Всё равно ответ не получит. Только спустя месяца полтора ему было позволено вставать с кровати. Женщина помогала ему передвигаться, учила ходить с костылями. Помогала и растирала затёкшие от долгого отдыха мышцы. Леви скрипел зубами. Жалкое и омерзительное положение. — Только поаккуратнее, солдатик, — хохотала она, уворачиваясь от неуклюжего замаха, — эта штучка на твоей ноге довольно хрупкая. Хрупкой штучкой была странная конструкция на сломанной ноге, которая не давала ей пошевелиться. Или хоть как-то напрячься — что облегчало боль. Аккерман не задавал вопросов. Старался этого не делать, потому что понял уже, что ответа не добьётся. Но иногда всё же не сдерживался. — Что это? — всё же спросил, указывая на ногу. Женщина хихикнула. Он свернёт ей шею. — Ты задаёшь слишком много вопросов для того, кто на мои не отвечает. С этой фразы начался аккуратный обмен информацией. Леви говорил что-то о себе или об окружающем мире, женщина делилась чем-то о своей работе. Никогда о себе. Единственные вопросы, на которые она отвечала прямо — были вопросы о времени. И это довольно большая подсказка. — Падение Шиганшины было два с половиной года назад, — его слова вызывают у неё дрожь. Он видит, как дёрнулся плащ и зазвенели монеты, когда она отвернулась от него окончательно. Женщина опускает книгу на стол — судя по звуку, немного небрежно, почти роняя из рук. Он слышит непонятные слова — возможно, они значили «два с половиной» на её языке. Кажется, в этот момент он видит её живую реакцию. Хоть и повернута к нему спиной. — Меня зовут Рей, — отвечает она. Он видит: женщина дрожала, заметил, как она провела под плащом рукой по своим плечам. Имя — это больше, чем у него было, хоть и не та информация, на которую он надеялся.

***

Его раздражает, что он запоминает её привычки: как она напевает под нос, когда готовит, как её нужно звать три или четыре раза, потому что она с головой погружается в чтение, как хрустит пальцами после долгой работы. Терпеть не может, что знает, как она пьёт чай из шишек — наливает себе кружку с кипятком и потом ждёт, старательно дует на жидкость и только потом пьёт. Леви раздражает, что вся информация о ней — бесполезная. А ещё он старается не думать о том, что его наверняка похоронили. Что никто его не ищет. Что Эрвин наверняка уже могилку ему сделал, да цветочки положил. В его голове расписание вылазок на год вперёд. И если его подсчёты верны, то следующая будет через три месяца. Как раз столько времени женщина говорила нужно для заживления ноги. — Солдатик… — позвала она, но Леви перебил: — Капрал Леви Аккерман, женщина, — это обращение у него в печёнках сидело. Реакция на его имя у неё была странной. Она резко обернулась к нему, сложив рот в тупом удивлении, которое перетекло незаметно в усмешку. Женщина положила пестик и ступку на столик и постучала пальцем по древесине. Как минимум, она про него слышала. — Так вот ты какой, олень северный, — усмехнулась она, — а твои подчинённые из тебя такое рисуют. А ты посмотри: человечек как человечек. Без копыт, рогов, и пламенем не дышит. Чувствую себя обманутой. Леви закатывает глаза, устраивается удобнее на кушетке, свесив здоровую ногу. — Ты тоже на старуху, питающуюся душами, не похожа, — припоминает услышанные слухи. Её хохот — жуткий. Она накрывает верхнюю половину лица рукой, задирает голову к потолку. А потом отворачивается. Плечи мелко трясёт от смеха. — Смешной ты, солдатик. Забавный. Словно знаешь, как старухи, питающиеся душами, выглядят, — голос у неё тихий, слова тянет, словно гадалка на базаре. Он видит только плащ, сшитый из старой формы разведотряда. Ткань слишком знакомая. Когда она вновь поворачивается — черты хищнее, свет падает так, что лицо выглядит худее, красные губы тянутся в оскале, обнажая клыки. В этот момент на человека она не похожа. — Я чертят видела. На них ты похож разве что характером своим, — смешок заставляет покрыться холодным потом. Сейчас он как никогда остро ощущает отсутствие оружия рядом. Шаги у неё невозможно тихие, движется так, что даже монеты перестали звенеть. Когда она подходит близко, Леви замирает, ждёт следующего шага. Готовится напасть. — Что ты так трясёшься, солдатик? — мягко спрашивает, бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство, — не буду я тебя есть. А вдруг отравлюсь? Он мог бы сдёрнуть капюшон прямо сейчас. Мог бы заглянуть и увидеть шрамы, о которых она говорила. Но смотреть может только на красный рот. От неё пахло железом и гнилью. От неё пахло смертью. Леви скалится в ответ. Сжимает свои пальцы на мягкой шкуре. Она резко отходит, кивает самой себе и садится за стол к нему спиной. Жуткая женщина. Леви почти верит её словам. Почти верит в бредни солдат.

***

Спустя примерно два месяца он, наконец, вошёл в привычный для себя режим — когда спишь по три-четыре часа, просыпаешься от каждого шороха. Его организм потихоньку возвращался в норму. Но показывать этого он не собирался. Леви всё ещё притворялся, что спит дольше. Теперь он, наконец, мог видеть, чем занимается женщина, когда уверена, что он ничего не замечает: скрытая под шкурами деревянная лестница и проход наверх. Она выходила только ночью и возвращалась, когда светало. Теперь было хоть немного, но проще отслеживать дни. Иногда женщина скрывалась в другой комнате, вытаскивала оттуда вёдра с водой, которые использовала весь следующий день. А иногда садилась у печки. Перед этим всегда проверяла, спит ли он — прикладывала ладонь к носу, мерила пульс. Но Леви за свою жизнь слишком часто притворялся спящим, чтобы она могла понять, что он водит её за нос. В такие дни, когда была уверена, что он спит, просто усаживалась на стул к нему спиной, снимала вечный плащ и грела чёрные руки у печки, словно ей в этой жаркой лачуге было холодно. Волосы в полумраке горели у неё красным — слишком ярко, противоестественно. Прядки были пушистыми, лезли в разные стороны, собраны в неопрятный пучок, перевязанный лентой столь же красного цвета, отчего она терялась среди волос. Иногда женщина наклоняла голову — тогда становились видны кольца в ушах. Много колец. Он насчитал семь. Странная женщина со странными привычками и внешностью. За всё время наблюдения Леви так и не увидел, где она спит. Подозревал, что в той самой комнате с источником воды — да и пропадала она там на несколько часов. Спит, вероятно, так же, как и он: пару часов, может, четыре-пять. Потом встаёт и выползает в комнату к нему, стоит Леви сделать даже резкий вдох. Чутко спит. С этой штукой на ноге он не может к ней прокрасться. Да и не планировал пока к ней лезть — он не в том состоянии, чтобы угрожать или что-то требовать.

***

Через три месяца Леви окреп достаточно, чтобы начать передвигаться и исследовать это место. Книги, сложенные на полках и столе, были по врачеванию, выделке шкур, готовке, ботанике — всё самое необходимое. А ещё были книги на неизвестном языке, написанные дёрганым почерком: строчки скошены вправо, много цифр и странных закорючек. Буквы были знакомыми, но, читая, он не мог понять смысла. Леви подозревал, что это тот самый язык, на котором женщина бормотала. На полках, как он и думал, лежали травы и какие-то ингредиенты. В ящиках на полу — порошки и посуда. Стеклянные бутылки с жидкостями и непонятными схемами из букв и палочек. На запах он смог определить только самогон, ромашку да лаванду. Ещё были дурманы — к этим склянкам Леви больше не прикасался. Наркотики не были тем, с чем он любил бы иметь дело. И всё же он не мог не признать, что в малых дозах такие дурманы помогали с болью и позволяли телу пережить болезни легче. Возможно, именно из-за них он почти не помнил первые несколько дней своего пребывания здесь. Несмотря на то, что теперь мог свободно передвигаться и исследовать окрестности, ответов на вопросы он так и не получил — только обзавёлся ворохом новых. Наружу Леви не выходил и даже не пытался: честно говоря, со своей ногой он не смог бы подняться по лестнице. А вот рухнуть и сломать себе шею — запросто. Даже в ту самую вторую комнату он не заходил. На её месте он бы сам поставил ловушку. Леви очень не хотел узнавать, что она с ним сделает, если застанет там, где его очевидно быть не должно. Так рисковать он собирался только после того, как хоть немного восстановится. — Ещё месяц — и можно снять гипс, — произнесла она в один из дней, наконец дав название конструкции на его ноге. — Потом посмотрим, как срослась кость. Если всё хорошо, то через два месяца сможешь уйти. Договорив, женщина развернулась к печке и помешала сладкую похлёбку с яблоками и жжёным сахаром. Приторно, но Леви не мог не признать — вкусно. Её слова заставили его скривиться и поджать губы. — Через месяц будет новая вылазка, — женщина пожала плечами и продолжила готовить. Её словно совсем не интересовала возможность избавиться от Леви пораньше. — Я смогу добраться до базы самостоятельно. — Твои похороны, — отозвалась она. — Твоя нога три месяца не двигалась, мышцы наверняка ослабли. Ты и двух шагов не пройдёшь. А своим транспортом я тебе рисковать не дам. Всё ещё стояла к нему спиной. Но он видел, как она напряжена. Как непривычно серьёзна. Возможно, устала — сегодня она проспала не более часа после своей вылазки. — Я отсюда — пешком? До базы? — со смешком спросил он. Зачем тогда спасала? — хотел спросить Леви. На своих двоих он до базы не доберётся. А что с его оборудованием — не знал. Скорее всего, оно не подлежало починке. При крушении шансов спасти УПМ наверняка не было, а женщина не походила на человека, который смог бы собрать или починить механизм. — Я довезу тебя до базы. И если всё пойдёт не так — нам придётся бежать. Ты на своей ноге только в пасть титану допрыгаешь, — он видел, как её голова чуть наклонилась. Леви понадобилось пару недель, чтобы понять: женщина готовила без перчаток. Просто пальцы от самых ногтей были иссиня-чёрными, будто вымазаны в чернилах или саже. Зачем? Да чтоб он знал. — Я очень ценю свой труд и время, солдатик. Поэтому подохнуть ты можешь только после того, как уйдёшь от меня к своим самоубийцам. Её плечи дёрнулись — будто от смешка. Он скрипнул зубами на подобное пренебрежение, но не спорил. Ему было только на руку, что она согласна доставить его с наименьшим риском для обоих. Леви помолчал, цепляясь взглядом за шкуры и диковинные амулеты из веток и перьев, напоминавших паутинку. Обжитое место. Он бы даже назвал эту лачугу неплохим домом, в котором многие захотели бы остаться. Но всё же — почему она остаётся? С её способностями женщина давно могла бы добраться до стены Розы. — Как ты выживала эти три года? — она могла уйти со спасёнными солдатами. Может уйти с ним. Но делать этого не собирается. — Почему ты всё ещё здесь? Смешок у неё вышел усталым и наигранным. Слишком искренним. Слишком правдивым. Женщина на секунду замерла и сгорбилась, отчего её плащ повторил изгиб спины, а капюшон окончательно скрыл лицо — спрятал даже подбородок. — Много вопросов, солдатик. И ни один не по делу, — после этого она замолчала и сняла еду с огня, используя клочок старого спального мешка вместо прихватки. Миска с глухим стуком упала на небольшой столик рядом с его кушеткой — резко и небрежно. Хоть действие и было быстрым, Леви успел заметить, как подрагивали её пальцы. Женщина явно была расстроена его словами и вопросами. А до этого казалась непробиваемой. Значит, её можно прижать. Можно надавить. Сможет ли он вытянуть из неё хоть что-то? А если нет — он вернётся к Эрвину совсем без ответов. Смит в него вцепится, как дворовая собака в шмат мяса.

***

Иногда по ночам женщина мягко убирала волосы с его лба — непонятное движение, слишком нежное для них обоих. Обычно она не касалась его без причины: только когда меняла повязки или натирала мазью. Но крайне редко она присаживалась на край его кушетки, оставляя только одинокую свечу в углу комнаты, которую обязательно задувала перед уходом. И тогда аккуратно гладила его по голове подрагивающей рукой, бормотала что-то себе под нос и тихо пела песни, смысл которых он понять не мог. Было ли это одиночество? Леви не знал. Вид делал, что ничего не замечает. Старался не думать о том, что в эти редкие дни засыпать становится легче, что просыпаться — проще. Женщина же никак не комментировала свои моменты слабости и не говорила о них вслух, явно считая, что эти вечера остаются для Леви секретом. Он только прикрывал глаза и продолжал делать вид, что ничего не замечает. Что не перерывает всю лачугу вверх дном в поисках зацепок. — Из чего чай? — спросил он, делая глоток. — Листья малины, земляники, — просто ответила она, добавляя в свою кружку какую-то настойку, которую пила каждый день. Кажется, полынь. Может, мята. Леви не был уверен. Он с таким не встречался, но всё же было в этом запахе что-то знакомое, неуловимо напоминающее детство. — Неплохо, — только и ответил он, не отрывая взгляда от бутылька, который пропал в рукаве. Раздался смешок. — Да ты мастак комплиментами одаривать, солдатик, — на обращение он даже не кривился, привык, видимо, — отбоя от дам наверняка нет с таким талантом. — Явно побольше, чем у тебя, — хмыкнул он, а потом фыркнул, услышав весёлый смех. — Чтобы ты знал, солдатик, я могу похитить сердечко каждой дамы на своём пути, так что цыц, — хихикнула она, а потом сделала глоток, оставив ярко-красный след на ободке кружки. Леви закатил глаза и усмехнулся. — Нож не в счёт, — отозвался он. Женщина повернула к нему голову и расплылась в широкой улыбке, а потом захохотала, схватившись за живот. Губы у Леви дёрнулись. — Ой, не могу, солдатик! Ой, умора! — выла женщина, стуча ногами по полу. Движения у неё были резкими и дёргаными, напоминающими животное, что вечно начеку и готово вцепиться в горло, только дай повод. Он услышал тихое икание и шелест плаща, когда она двинула рукой, словно вытирая слёзы. — Ох, — выдавила она, а потом сделала глоток своего чая. — Насмешил. Давай-ка я тебе сказку за это расскажу. Что насчёт истории о древнем воине, которого погубила гордость и тщеславие? Ответа не дожидается, просто начинает рассказывать легенду, о которой Леви ранее не слышал.

***

Последней каплей в их игре в молчанку становятся спрятанные запасы Разведотряда в тайнике под полом. Леви находит пайки, униформу, оружие, ремни от УПМ, медикаменты — важные и дорогие припасы, которые не должны быть у женщины. И это вынуждает его пойти на крайности — попытаться получить ответы. В одну из ночей, когда женщина уверена, что он спит, когда она закончила свой вечерний ритуал и пропала в потайной комнате, Леви бесшумно встаёт. Ждёт полчаса, чтобы удостовериться, что она действительно уснула. Он аккуратно идёт в сторону шкур, что закрывают проход с небольшой дверцей, и прихватывает острый разделочный нож, забытый после ужина. Женщина не была откровенно беспечной, но, должно быть, чувствовала себя в безопасности рядом с ним. Вечно быть начеку сложно. Ему нужны ответы. Нормальные ответы. Дверь открывается без скрипа. Леви с удивлением обнаруживает, что она не заперта и отворяется от простого толчка. Ловушек видно не было — даже колокольчиков или чего-то, что могло бы предупредить женщину о приходе чужака. Комната холодная и сырая. Дыра в потолке позволяет рассмотреть тонкую полоску предрассветного неба — всё ещё темно, но уже видны яркие звёзды. Лунный свет плохо освещает это место, но он замечает небольшой водоём — метра два длиной, и кровать с телом сверху, которое кажется даже не дышит. Плащ аккуратно лежит рядом. В темноте он не видит её лица — только кольца в ушах еле заметно блестят. Леви не смотрит на неё дольше секунды, делает несколько тихих шагов, слегка хромая и кривясь от остаточной боли в кости. — Если шевельнёшься — перережу глотку, — тихо произносит он, прикладывая нож к горлу. Девушка медленно поворачивает голову. Свет отражается в её глазах — в этом освещении они кажутся чёрными. Он чувствует, как она сглотнула. — Я бы предпочла кофе, но нож у шеи тоже неплохо бодрит, — голос привычно насмешлив, выражение лица не разобрать. Он даже не видит, есть ли у неё шрамы или нет. — Я буду задавать вопросы, а ты — отвечать, — за три с половиной месяца ему надоели игры. Надоело её вроде бы притворное сумасшествие, её увиливания. Надоело находиться в изоляции и неведении. — Вот и спасай потом людей. Ты их с того света вытаскиваешь, а они посреди ночи грозятся горло перерезать, — он почти уверен, что она улыбается. Леви усмехается, вдавливает нож сильнее — не надрезая кожу, но показывая, что угроза реальна. Он не планирует её убивать, скорее припугнуть. Но, в случае чего, здесь достаточно ресурсов, чтобы он хотя бы попытался добраться до Эрвина самостоятельно — хоть это и крайне нежелательный сценарий. — Кто ты такая? Как добралась от Шиганшины сюда? Как смогла выжить? Куда ходишь по ночам? Откуда у тебя свежие продукты? — вопрос за вопросом, — Откуда у тебя припасы Разведотряда? Женщина дёргается, пытается скинуть его руку. Но Аккерман только сильнее давит на её грудь, прижимая к кровати. Давит всем своим весом, заставляя захрипеть от тяжести. — Очень мило, что ты считаешь, будто у тебя есть право меня допрашивать, — выплёвывает она с издёвкой. — Я тебе ничем не обязана. А вот ты мне по гроб жизни должен. Вот зачем ты ко мне лезешь со своими вопросами? Леви Аккерман. Считаешь, раз сильнейший воин человечества — тебе всё положено? Наглый ты ублюдок и бессовестный. Страха в голосе нет. Она не боится смерти. По крайней мере — не от его руки. Она снова дёргается. Леви рефлекторно приподнимает нож, чтобы она не зарезала себя. Он вздрагивает, когда ощущает давление рядом с пахом. — Как я выживала? — передразнила она его тон. — Для начала приучила себя спать с ножом под подушкой. Леви готов ей похлопать — всё же она не такая дура, как ему показалось вначале. Но на её месте он бы ещё сделал ловушку на дверь. Это явный недочёт. Хотя, если так подумать — она не от людей пряталась. — Убьёшь меня — и истечёшь кровью, как дворовая псина, — это не первый раз, когда ей угрожают. Слишком уж спокойная. Другие раненые, которых она сюда приводила? — А казалась полной идиоткой, — произносит он, приподнимая нож и делая неловкий шаг назад, слегка запинаясь. Женщина встаёт, касается шеи и поднимает плащ, прежде чем выйти из комнатки с водой. Леви следует за ней тенью. Внезапно загорается несколько свечей, погружая комнату в полутьму. Он видит кровь на её шее и как она быстро обрабатывает порез. Лица снова не разглядеть — капюшон скрывает его. Только голос звучит злее обычного. — Мой дом, солдатик, мои правила. Не нравится? Как я и говорила — тебя тут никто не держит. Уйти можешь хоть сейчас. Помни: твоя жизнь зависит от меня. Медикаменты, продукты — даже транспорт до базы ты получаешь от меня, — теперь женщина наматывает бинт, — и ты мне не нужен. Я нужна тебе. Ещё одна такая выходка — и в твоей еде окажется снотворное. А следующее, что ты увидишь, — чистое небо и толпа титанов, бегущая в твою сторону. Эта тирада — самое искреннее, что он слышал от неё. Слишком живое и яростное. Без театральщины. — Мне нужны ответы, — произносит он стальным голосом. — А мне нужна новая... — дальнейшие слова он не разобрал. Это был незнакомый ему язык. Или выражение, которое он не знал. — На каком языке ты говоришь? — продолжает он. В какой-то момент она соскользнёт и даст ответ хоть на один. Нельзя вечно быть начеку — это просто невозможно. — На языке не твоего собачьего дела, — это первый их разговор, когда она не притворяется сумасшедшей. Леви скрипит зубами. Он её задушит. Своими руками. Свернёт шею. Её нежелание говорить доводит его до бешенства. — Солдатик, мне тебя за шкирку выкинуть, как нашкодившую псину? Почему она этого ещё не сделала? Почему таскает к себе домой солдат? Почему не оставляет их умирать? — Почему ты меня спасла? — она вздрагивает. Он видит только её спину. Но она горбится, скользит руками по столу и склоняет голову. Три года в лесу без общения, без человека под боком. В этом дело, да? Ей одиноко. Она без людей с ума сходит. — Ложись спать, солдатик, — раздражённо произносит она. — Обещаю не убивать. Разговор окончен — это ясно по тому, как женщина разворачивается и уходит обратно в свою комнату. Теперь она точно подумает о ловушке. И нормальном замке.

***

Пару дней стоит молчание — только тихий хохот да бурчание под нос. Словно она вернулась к привычному поведению, словно они вновь в самом начале, когда она старательно делала вид, что сумасшедшая. Леви думает. Леви смотрит на то, как женщина снимает швы, как промачивает марлю самогоном, как бинтует. На шее у неё виднеется лёгкий порез, маслянистый от мази. — Ты можешь оставить сообщение на базе? — треск печи был единственным постоянным источником звука. Женщина мыла руки в тазике. С такого расстояния было сложно разобрать, были ли на них шрамы или морщины. Только видно, что ногти и кожа чёрные. — Духи, о духи, — прокаркала она скрипучим голосом, тяня красные губы в усмешке. — Стоит нам доставлять сообщение гадкого мальчишки? Он настолько привык к её выкрутасам, что даже не дёргается. В его голове она уже опередила в ебанутости Очкастую, а это талант. — Доставишь сообщение — и меня подождут. Избавишься раньше — от гадкого мальчишки, — продолжает он, скрестив руки на груди. До снятия гипса и начала миссии примерно неделя. — И куда мне ехать? — хмыкнула женщина, вытирая руки о чистую тряпку. Стоит ему назвать место — как она замирает. Растирает лицо и тихо выдыхает. — Я соберу вещи. Напиши записку, — Леви принимает в руки бумагу и перо. Женщина записку не читает — только складывает её в несколько раз и убирает в небольшой мешочек на поясе. Следующие пару часов она собирается с расчётом на пару дней: вода, пайки, оружие. С такими ножами на титана не пойдёшь, но она как-то выживала эти три года, поэтому он не возражает. Единственное, чему он удивляется — так это сменной одежде и какому-то бурдюку с чем-то, воняющим тухлятиной. Ему оставили еды на неделю — явно с расчётом, что она может задержаться, и не желая оставлять Леви голодать. Уходит женщина ночью, больше не скрываясь — должно быть, поняла, что он и без того знает, чем она занимается вечерами. Сколько она будет отсутствовать? Леви думает — пару дней. Дверь в её комнату открыта, рядом с водоёмом заботливо стояло ведро, чтобы набрать воды. По дыре в потолке Леви отслеживал время. На полный осмотр лачуги он даёт себе два дня. И тратит он это время, вскрывая половицы и осматривая чужую комнату, в которой он, ожидаемо, ничего не находит. В одной из потайных дыр в полу он находит связку писем. Госпожа… Спасибо, что спасли… Надеюсь, эти скромные дары… Письма от солдат, которых она спасла. Вот откуда у неё вещи. Рядовые оставляли ей продукты, плащи, тёплые вещи. Даже оружие. Он быстро пробегается по закорючкам, пока не видит странное: …я попробую принести вам книги о письме и пару учебников во время следующей вылазки. Надеюсь, мои уроки вам помогли… Леви хмурится. Она не умела читать и писать? Но он видел, как она это делала. Он видел её за книгами! Но это бы объяснило знание другого языка и неизвестные письмена. Кто она такая? Откуда она взялась? У Леви есть паршивая догадка. Леви заталкивает ее как можно глубже. Леви уверен, что она пришла из-за стены. Когда Леви понимает, что больше ничего найти не сможет, то возвращает всё обратно на свои места. Берёт в руки нож и найденную в ворохе дров деревяшку — принялся строгать. У него не было к этому таланта, но скоротать время было нужно. Без женщины под боком было откровенно скучно и непривычно тихо — никто не бормотал, не смеялся и не рассказывал свои безумные истории, которые довели бы любого ребёнка до слёз и икоты. Леви пытался заварить чай, но получилось у него откровенно горько и невкусно. Он тихо выдохнул и потер переносицу. Прошло два дня, а она пока ещё не вернулась. Но Леви всё же не думает, что она мертва — женщина выживала в этих местах уже два года, что явно не было простой удачей. Повода для беспокойства у него не было.

***

Его будит грохот посреди ночи, вырывая из тревожного сна. Он хватается за нож и неаккуратно вскакивает, кроша гипс. На пол из окна во внешний мир упала женщина. Она моментально закрыла проём и вытащила плотно закрытое ведро, которое Леви ранее решил не трогать, посчитав чем-то неважным. Нервным движением она выплеснула содержимое на заслон — моментально начало разить помоями и чем-то омерзительно гнилым. Женщина действовала быстро и дёргано, словно на грани паники. От неё исходил страх, который спутать с чем-то другим было невозможно. Не теряя времени, она взяла воду в тазу, в котором умывался Леви, и залила огонь в печи. Самое удивительное — она молчала, ни слова не сказала, продолжая скакать от места к месту, делая всё, чтобы снаружи их было не заметно. Он открыл было рот, чтобы задать вопрос, но его рот закрывает дрожащая рука, накрывая тряпкой, пахнущей лавандой — видимо, чтобы сбить зловоние, которое опустилось на лачугу. От вони даже глаза слезились. До того как женщина отвернулась, он успевает заметить мертвенно-белое лицо, дрожащие губы — без привычного красного. Объяснений, как обычно, нет — как нет и хохота, разговоров с самой собой и нормальной еды. Была только мертвенная тишина и тихий шелест деревьев над ними. Они питались вяленым мясом и водой на протяжении недели, пока она словно не почувствовала, что опасность миновала. Он замечал, как женщина держала руку на стенах, словно пытаясь почувствовать вибрацию. Возможно, она могла ощущать шаги титанов. Только после ещё пары дней она проветрила помещение, вычистила заслон и вернулась в привычное состояние. Что могло напугать человека, который с лёгкостью выходил в лес раз в пару дней? Что довело до такого животного ужаса? Леви не уверен, что дело в простом аномальном титане. Леви не уверен, что хочет знать.

***

Женщина была права насчёт его ноги. После снятия гипса она его не держала. Он несколько раз почти позорно падал, но женщина всегда была рядом, чтобы поймать и не дать ему убиться при передвижении. Всё оставшееся время до выезда они провели, разминая мышцы и возвращая подвижность конечности, начиная медленно нагружать ногу, чтобы он смог спокойно ходить. Вечерами перед сном и первым делом утром её руки мягко делали массаж, аккуратно тянули, проходились по коже уверенными движениями. Первые два раза Леви следил за ней, пытаясь привыкнуть к неприятной близости, но вскоре, когда двигаться стало легче и нога перестала болеть, он принял эту странность как данность и не дёргался, когда гладкие от масла пальцы проходились по его бедру. Он думает, что никто из его знакомых лекарей не проделывал такую кропотливую работу. По её словам, Леви и хромать не будет, несмотря на открытый перелом. Везунчик. Кому другому в иных обстоятельствах ногу бы ампутировали. А ему только нужно постепенно её нагружать и делать разминку, как она показала. Пара месяцев — и он восстановится полностью. Женщина опять тихо пела, заполняла тишину своим голосом, отчего становилось спокойнее. Леви не знает, в какой момент начал считывать степень опасности по её громкости и говорливости. А может, она рада тому, что скоро избавится от него. — Не стоило смотреть в мои глаза, и не утони потом в своих слезах, — тихо и весело напевает, странно выговаривая слова, — на ветру белое платье, на тебе проклятье, мне нужны объятия, поцелуи, счастье. Леви смотрел на неё, на острый подбородок, шею с еле заметным следом от раны, на губы — красные, будто от крови. Видел какую-то детскую непосредственность, словно они были в безопасности, словно так и стоит жить в этом месте, кишащем титанами. — Почему ты не уйдёшь со мной? — вырывается у него. Этот вопрос терзал его долго. Женщина замирает и прекращает петь. Молчание между ними — ломкое, какое-то неприятное и тяжёлое. Она непроизвольно касается бедра и разминает его, вгоняя ногти в ткань штанов, словно желая вспороть. Молчание слишком долгое, чтобы рассчитывать на ответ. — Потому что люди — те ещё ублюдки, — тихо произносит, смеясь, а после уходит к себе, одарив Леви весёлой гримасой. Леви только усмехается. Да, это действительно веская причина.

***

В день отбытия она опять собирает мешок — но теперь на двоих. Продуктов столько же, сколько в прошлый раз. Видимо, остановку она делать не собиралась — а сразу добраться до базы, а потом уйти. Леви не против. Ему даже жаль уходить из этого места. Он привык к странноватой лекарке и её дому, привык к тишине, спокойствию, отсутствию боя и тихим разговорам ни о чём. Он запомнил её привычки, расписание. Были даже вещи, которые ему понравились. Женщина обожала чистоту и порядок. Вещи у неё всегда красиво сложены, ничего не раскидано. Она была шутливой, с поганым чувством юмора, напоминая чем-то Эрвина. Она помогает ему выбраться из лачуги, подаёт руку, как только солнце село, даёт на себя опереться, когда он взбирается на лося. — Повязка, — шепчет она, когда Леви удобно устроился на спине лося. Седла не было, отчего было непривычно сидеть на широкой спине животного — на такого нужно делать отдельное седло, от простой лошади не подойдёт, слишком мелкое будет. Всё же ему не показалось в тот проклятый патруль — она действительно как какая-то ведьма из сказок передвигалась на лосе. Аккерман хмыкнул, повязал протянутую ткань на глаза и обнял женщину за талию, прижимаясь к ней ближе, чтобы не слететь с животного, когда они тронулись с места. Она, конечно, проверила повязку, но Леви довольно легко стянул её во время поездки, всматриваясь в ночной лес. Ему не нравилось отсутствие оружия. Да и то, что перемещался он не в форме, утянутой ремнями, а в простой рубахе и штанах — это давило на сознание. В каждой тени он видел титана, уханье сов напоминало рёв монстров. Капюшон с девушки слетел быстро. Волосы действительно были красными и пушистыми, в свете звёзд он наконец смог рассмотреть её затылок. Жаль — не лицо. Пахло от неё дикими цветами. И гнилью. Лось слушался её тихих похлопываний по шее, меняя направление без раздумий. Лес мелькал перед его глазами. Леви запоминал дорогу, смотрел в небо на расположение звёзд, чтобы потом найти путь обратно. Это самое важное, что он сможет рассказать Эрвину. Удивительно, но до базы они добрались за пару часов непрерывной поездки. Животное под ними словно было привычным к таким долгим путешествиям. Леви не жаловался — несмотря ни на что, он был рад наконец-то вернуться к людям. Удивительно, но он даже соскучился по своему отряду и безумным рассказам Ханджи. Особенно сильно он скучал по свежему воздуху и ощущению полёта. База горела огнями, виднелись макушки патрульных. Эрвин получил его сообщение. Как долго он будет нудить ему на ухо? Женщина близко не подъехала. Помогла ему спешиться, выдала костыли, которые были прикреплены к животному ремнями. — Надеюсь, больше не увидимся, солдатик, — тихое пожелание подыхать подальше от неё. — Взаимно, ведьма, — усмехнулся он. Она захохотала, напоминая свору воронов. В свете луны и на лосе она выглядела словно из тех историй, которые сама иногда рассказывала. — Мой совет, солдатик: имя своё никому не называй, когда в лесу. Кто знает, что противные фейри с тобой сделают! — она разворачивается, не бросив ни единого слова. Леви так и не увидел её лица. Он хмыкает и ковыляет как можно быстрее к базе. Патрульные моментально зашевелились, заметив приближение человека, а вскоре все переполошились, начиная бегать как в жопу ужаленные, чтобы найти командира Смита и доложить, что пропажа нашлась. Леви тихо усмехается. Встречают его как привидение. Эрвин появляется перед ним как-то резко, смотрит своим обеспокоенным взглядом и улыбается до ужаса радостно — что пугает больше, чем всё произошедшее за почти полгода. Всего секунду Эрвин просто стоит, а потом резко обнимает и хохочет Леви на ухо, даже не замечая ворчания и попыток вырваться. Леви тихо улыбается. Это был нормальный человеческий хохот. А не карканье или скрежет. Леви выдыхает. Он вернулся. Удивительно, но он вернулся. Ему и гадать не нужно — он прекрасно знал, что Эрвин с него не слезет, прекрасно знал, что хочет Леви того или нет, но о своих приключениях рассказать придётся. Стоит отдать должное Эрвину: с вопросами он полез только после возвращения за стену Роза, хоть Леви и видел, что Смита почти разрывает от любопытства и желания вытрясти всё и сразу. — Как ты выжил? — этот вопрос заставляет Леви непроизвольно усмехнуться. Если он внезапно засмеётся, то сможет промолчать? Если он засмеётся — будет ли этого достаточно? — Мне помогли, — голубые глаза смотрят с беспокойством, любопытством и привычной холодностью, а ещё с диким облегчением, словно Эрвин только в стенах собственного кабинета наконец поверил, что Леви действительно вернулся. — Не просветишь? — Смит сомкнул руки и уставился на него из-за густых бровей. Леви знает, что женщина не хотела быть найденной, что шла на ухищрения, чтобы её никто не трогал. Но Леви — солдат. А солдаты выполняют приказы. Он может и благодарен ей, но что он может поделать, если она была беспечна и дала ему узнать о себе? Аккерман выдыхает и начинает всё же свой отчёт. Задумчивый взгляд и улыбка не удивляют. Как и тихое: — Стоит помочь даме вернуться домой, не находишь? — Леви даже не удивлён. Он заталкивает совесть обратно. Как она любила напоминать: он солдат. А солдат следует приказам.