Часть 11. Следы ведущие в ловушку

В голове — свинец да вата, глаза разлеплять тяжело, словно веки ей сшили. Секундная дезориентация уступает место ужасу. Страх приводит в себя рывком, словно её выдернули в реальность из вязкой, мерзкой гнили. Сердце бьётся в груди панически. Рей дрожит всем телом, мечется взглядом, чтобы хоть немного осмотреть, что вокруг неё творится, но видит только каменный пол да свой зелёный капюшон, натянутый до подбородка. На ней был её плащ. Похититель укрыл её? Почему? Где она? Какого хуя её вообще похитили?! Ей, честное слово, хватило один раз проснуться в незнакомом месте, чтобы понять, что сюрпризы — то ещё дерьмо. Слышишь, вселенная?! Сюрпризы — дерьмо! Стена, к которой её прислонили, отдавала сыростью свежей могилы. Рей невесело улыбается, почти истерично ржёт. Просто, блять, почему и какого хуя, а? Она была в холодном месте, в неприятно громком месте. Определённо не дома. Конечно, не дома, даже близко не там. О нет-нет. Конечно нет, её вытащили из землянки. Приложили ко рту тряпку с седативным и вырубили. Значит, странный привкус у отвара ей не почудился. Рей могла бы подумать, что это был Зик. Да, он почти два года считает, что она мертва, и она точно знала, что после её не самого здравого плана Зик даже не пытался дальше за ней следовать. Но полгода назад, когда она помогала Аккерману… Она увидела Йегера вдалеке, как он вальяжно шёл средь деревьев, словно нахождение на этом богом забытом острове было ему вместо отпуска. Рей тогда сделала всё, чтобы её не заметили. Она настолько проебалась, что теперь ее ждёт пыточная Марли, да? — Как долго она пробудет без сознания? — мужской незнакомый голос заставляет замереть и прекратить дышать. Рей не вздрагивает, всё ещё притворяется спящей. Руки и ноги у неё связаны, недостаточно сильно, чтобы пережать циркуляцию крови, но достаточно, чтобы не развязать самостоятельно или позволить верёвкам соскользнуть. Первое, что нужно узнать: где она. Второе: как далеко от дома. И третье: как сбежать. Рей сидит тихо, вслушивается в чужое дыхание. Сколько их тут? Два? Три? Её сейчас допрашивать начнут или всё же подождут, пока она очухается сама? — Если очкастая не ошиблась с дозировкой, — этот голос был ей знаком, — то ещё пару часов. Рей стискивает челюсть, подавляя желание зарычать и оскалиться. Как там говорилось?.. Не твори добра — не получишь зла? Стоило дать этому ушлёпку сдохнуть. Она не дала ему умереть, а в качестве благодарности этот ублюдок похитил её. Как только эта тварь её нашла? Повязка. Ей стоило его вырубить перед поездкой. Он видел, где её дом и как до него добраться, должно быть, стянул с себя повязку во время пути, а Рей, дура такая, не заметила. А Аккерман, конечно же, донёс всё своему начальству, а Эрвин Смит не мог дать ей спокойно жить — не с его амбициями, не с его целями. Он не мог не послать Аккермана по её душу. Винить в этом она может только себя. Рей стиснула челюсть, чувствуя, как ту сводит от боли и напряжения. Ублюдок. Но она не могла дать Леви умереть. Она подбирала этих солдат не только ради провианта, который они ей оставляли в благодарность. Даже после первых двух раз, когда её пациенты чуть не прирезали её, когда произошёл тот инцидент, она продолжала таскать этих людей к себе домой, словно щенков, которых по-хорошему стоило бы утопить. Когда она узнала, кто этот несчастный с открытым переломом, то ради, мать его, сюжета она не могла позволить Аккерману сдохнуть. Просто не могла дать ему умереть. Наверно, всё-таки стоило. Ну, привело бы это к тотальному пиздецу и натуральному концу света. Ну и что? Рей и без этого жила в состоянии апокалипсиса последние три года. Что ей ваш конец света. Поебать ей на него. — Выдвигаемся через три часа, отдохни до тех пор, хорошо? — должно быть, этот приятный голос принадлежал Эрвину Смиту. Само осознание этого заставило жёлчь подступить к горлу. Эрвин Смит — человек, которого Рей не хотела бы видеть примерно никогда. Только когда шаги удаляются, она позволяет себе сглотнуть. Рей продолжает лежать. Ровно так, как её и положили, даже не дышит — на всякий случай. Блять. Блять. Блять-блять-блять-блять-блять. Почему она вечно оказывается в каком-то пиздеце? Никого ведь не трогала. Сидела себе тихо в землянке, да людей иногда спасала. Всё! Что Йегер к ней прикопался — не пойми за что, теперь Смит с Аккерманом за компанию. Просто какого хуя? Она мёдом намазана и не знает об этом?! Рей позволяет себе повертеть головой, чтобы наткнуться на темноту, рассекаемую редкими факелами за пределами её камеры. Сколько сейчас времени? Она легла спать через три часа после заката, везли её наверняка ещё пару часов, то есть до рассвета недолго? Они сказали, через три часа будут выдвигаться — скорее всего, на рассвете или в разгар дня. Второй вариант паршивее первого. Как же она ненавидит передвигаться по лесу, когда солнце высоко. Ладно хоть они не обратили внимания на её небольшие карманы с вшитым мясом — без плаща было бы совсем тяжко. Эти идиоты ведь ещё не знают про активность титанов. Да и откуда? Ханджи получит первых титанов на опыты только после Троста, а до Троста ещё года три-четыре. Рей мотнула головой и слегка приподняла капюшон, чтобы осмотреться. Если это простая камера, то, возможно, она сможет снять дверь с петель. Что, зря она в столько мест за время своего выживательства залезала? Старая каменная камера — может, в ратуше, а может, в каком-то особняке. Так ли это важно? Абсолютно точно нет. Главное, что она в камере, под землёй, в окружении людей, которые ни черта про титанов не знали. Ебанный пиздец. Здесь ни соломки, ни миски с водой, даже простого ржавого гвоздика не завалялось — это место казалось выдраили, оставив чуть ли не стерильно пустым. Так что рядом с ней ничего, что могло бы ей помочь, нет. Рей приподнимает верёвку ко рту — стоит попробовать хоть ослабить узел. У неё сомнения, что это сработает, но не просто же так лежать, смирившись с судьбой, верно? Плащ укрывал её от чужих взглядов — она предпочитает, чтобы никто не видел того, что она делает. Рей вслушивается в звуки: слишком много, слишком громко, слишком людно, а как же от всего этого Разведотряда пахнет… Как они ещё не собрали всех аномальных в округе? Все эти шаги, треск факелов, шёпотки солдат, вечная нервная возня… Неудивительно, что у них такая огромная смертность. Неудивительно, что Разведотряд мрёт, словно мухи. Мысли в голове скакали с бешеной скоростью. Рядом с лагерем должен быть Анду. Она, конечно, научила лося следовать за ней не ради побега из лап местных спасителей — ради другого, но сейчас это и не важно. Важнее, что она сможет позвать своё милое средство для передвижения и свалить отсюда. Зубы неприятно скоблили друг о друга — верёвка слишком жёсткая, не перегрызть. Рей мягко похлопала по карманам и своей одежде, тихо выругалась, поняв, что выложила все свои вещи перед сном. Что за день такой? Рей продолжает тянуть зубами волокна, пытается ослабить узлы, надеется, что сможет хоть немного ослабить путы, чтобы сбежать — если не сейчас, то во время путешествия. Всё, что ей понадобится, — это привлечь внимание титанов. А это с такой толпой сделать будет проще простого, а во время созданного хаоса — просто сбежать прочь и добраться до землянки, чтобы забрать свои припасы на чёрный день. Раздаётся скрип, а потом шаги. Она замирает. Клацанье металлического замка, опять скрип и шаги. Рей притворяется спящей — со стороны, правда, больше похоже, что мертвой. Ей под нос что-то суют — даже почти не дыша, в нос забился резкий запах нашатыря, который заставляет закашлять, почти выплёвывая бронхи с лёгкими. — Госпожа ведьма, — голос смутно знакомый, слегка царапает сознание, — вам нужно уходить, прямо сейчас. В свете факелов заблестел металл. Рей не дёргается, позволяет непрошеному, но крайне полезному помощнику освободить её — давление на запястьях и лодыжках ослабевает, верёвки ядовитыми змеями падают на каменный пол. — Я выведу вас из лагеря, — говорит он, протягивая свою мозолистую руку в её сторону и помогая ей встать. Из-за капюшона она не могла разглядеть чужого лица. Да ей и не нужно — она в лицо помнила нескольких, и все варианты не подходили к личности этого мужчины. Все же остальные в её памяти остались смазанной мыльной картинкой. Точно Рей знает одно — она спасла жизнь этому солдату. И это самое важное, остальное её не касается. Усмешка на её губах — торжественная. Из неё рвётся тихое мерзкое хихиканье, привычная маска скользит на лицо, впаивается в кожу. — Что взамен хочешь, мальчик? Может, душу твою отдать? — голос скрипит. Ей почти не нужно прикладывать усилий, чтобы говорить как старуха — слишком привычно, слишком естественно, правильно даже. — Считайте, отдаю вам долг за ваше покровительство, — усмехается мужчина, помогает выйти в коридор, подняться по ступенькам. За руку он держит бережно, словно Рей хрупкая, словно он боится, что она пропадёт, стоит ему сжать посильнее. Охрана рядом с дверью ведущей прочь из тюремного отсека валялась на полу. Рей видит два спящих тела с крайне болезненными красными шишками на макушках, которые только начали становиться объёмными. Вырубил, значит? И что он будет делать после её спасения? Его же казнить за такое могут, или это слишком жестокое наказание? Может, просто выгонят с позором? Но, право слово, это не её проблемы. Ей так откровенно похуй на этого солдата. Главное, что он выведет её из лагеря. Рей одёргивает капюшон, позволяет вести себя по запутанным коридорам на поверхность. Так иронично, что те, кто носят крылья свободы, столь старательно пытаются у неё эту самую свободу отобрать. Иронично, но так закономерно. Её пальцы тихо подрагивали, голова слегка кружилась от адреналина и пережитых событий. Ей всё ещё мерещатся руки на запястьях и рту, мерещится сталь кинжала у бедра… Как тогда. Нет, вот об этом думать она не будет. Сейчас точно не время отвлекаться на воспоминания. Её взгляд не покидает нож на поясе у солдата, который она планирует выхватить, если что-то пойдёт не так. Да, с Аккерманом ей не тягаться, но лучше иметь хоть какое-то оружие, чем никакого. Сердце болезненно ухает в грудной клетке, когда им приходится пару раз прятаться и позволять патрульным пройти мимо. Дорога наружу кажется невыносимо долгой, несмотря на то что без всех их ухищрений путь занял бы от силы минут пять. Рей вдыхает холодный весенний воздух с примесью гари. Зима только прошла, и было всё ещё холодно. Хоть зимы здесь и были щадящими: крайне редкий снег и температура, не опускающаяся ниже нуля. Зиму она обожала. Титаны передвигались меньше, были заторможенными и словно сонными. Самое безопасное время в году. За ней раздавались возмущённые крики и хаос, она скосила взгляд и заметила небольшой пожар. Какой умный мальчик ей попался. Рей хмыкнула. Прекрасно, Разведотряд будет хоть немного, но занят, пока она будет делать ноги. — Я не смог собрать вам припасов, — ей вталкивают в руки завязанную на манер мешка рубашку, — за припасами во время вылазки следят даже больше, чем за титанами. Рей усмехается чужим словам, достаёт нож и немного хлеба. Не густо, но если вспомнить, с чего она начинала, то можно и закатать губу обратно. — Беги, малыш, не пристало тебе быть снаружи так долго, — она хлопает его по плечу, — я буду молить богов о твоей защите. Ложь, конечно, она молится только о себе. Но этим суеверным её всегда хватало. — Я же буду за вас молиться, — в голосе звучит улыбка. Рей качает головой: наивный малый, но нестрашно. Ей на руку. Она несётся в сторону леса, как только мужчина отходит назад, словно прикрывая её. Привычно складывает пальцы и издаёт уханье совы. Крайне правдоподобное — ей понадобилось слишком много времени, чтобы научиться, а потом ещё столько же, чтобы Анду приучить к этому сигналу. Из леса к ней начал бежать лось. Рей стянула с себя капюшон и осмотрелась. Да, она знает, где она, до её землянки не так долго скакать. Она только заберёт провиант на пару недель, свою аптечку да инструменты, а потом отправится к расщелине или даже дальше, поближе к стене Мария. Анду ткнулся мордой в её плечо — её прелесть, её лучший мальчик. Рей готова расцеловать животное, зарыдать от счастья. Она легко вскакивает на спину и мягко проводит по холке. — Домой, Анду, — её дёргает назад. Лось перешёл сразу на галоп.

***

Было слишком светло, когда она добралась до дома. Рассвет мельтешил на горизонте, небо окрашивалось в нежно-розовый, доводя Рей до панической атаки от осознания того, что ей придётся довольно долго скакать днём. Она спешилась с Анду и засеменила ко входу в свой дом. Её сердце крошится при виде развороченного пола, сломанной мебели и полной разрухи. По пальцам стекала кровь, Рей дёрнула повреждённой рукой — она не успела заметить, что парень, разрезая верёвку, умудрился ещё и кожу ей пропороть. Рей чувствует опустошение, словно внутри пепелище вместо красивого леса. Это был её дом, идеальный для неё, созданный её руками. Она потратила так много времени, чтобы обжить это место, сделать его безопасным, сделать его своим. Рей даже начала считать это место своим домом — настоящим, уютным и родным. А теперь? Теперь она видит сломанные столы и стулья, раскиданные вещи. Эти ублюдки забрали всё: её записи, книги, травы, медикаменты. Они забрали абсолютно всё, выпотрошили наживую. Ладонью отводит в сторону шкуры, что всё ещё надёжно скрывали вход в её комнату, в которой та же разруха — перевёрнутая кровать, вспоротый матрас. Ебаные твари. Рей скрипит зубами, чувствует ярость, ненависть, такую дикую злобу. Из горла почти рвётся вопль, она пинает со всей дури матрас — тот только слегка скользит к стенке. Слышится звон металла, ее взгляд цеплается за проклятый нож, который она не смогла найти во время нападения. Глотки всем перережет, Рей каждого причастного за свои же кишки подвесит. Как они посмели?! В щель в потолке начал пробиваться яркий утренний свет. Рей аккуратно приподнимает свой клинок. Два ножа лучше одного. Её пропажу наверняка заметили, не стоит медлить. Рей наклоняется к водоему, капюшон медленно сползает ей на лоб, слегка заслоняя обзор, но это сейчас не важно. Она шарит рукой в воде и находит верёвку. Спрятанные в водонепроницаемый мешок вещи всё ещё были здесь — какое счастье, она не даром сюда шла. Запас на чёрный день. Стоит благодарить её паранойю. Второй нож моментально перекочевал в сумку. Первый же она продолжала держать в ладони. В паре дней от этого места была расщелина с довольно крупной пещерой — она может обосноваться там. Не первый раз с нуля начинает. Будет несложно. Рей не слышала, как кто-то вошёл, не подозревала, что её успели догнать. Она так и не поставила замок — в случае опасности не хотела возиться с ключом, теряя драгоценные минуты. Теперь ей кажется, что стоило всё-таки закрывать дверь хоть как-то. Всё, что чувствует, — это боль в заломленной за спину руке. — Тебе не стоило останавливаться, — голос Леви Аккермана должен был вызвать удивление, но вызывает только болезненное опустошение, потому что ну кто же ещё мог её так быстро нагнать? — Солдатик, как грубо, — она закусывает губу, чтобы не вскрикнуть, — разве так встречают своих благодетелей? Рей ощущает беспомощность, нашаривает свободной рукой нож, который не успела убрать в мешок. Ей страшно. До чертиков страшно. Тело колотит от ужаса, что наверняка чувствовал и мужчина. Как же она хочет, чтобы её никто не трогал. Разве она не дала им достаточно? — Идём, — её бесцеремонно дёргают вверх, рука всё ещё заломана. Одно неверное движение или чужое желание — и всё, у неё выбит плечевой сустав. — Крайне некрасиво, солдатик, — ей нужно продолжить играть, отвлечь его достаточно, чтобы успеть сбежать, — может, забрать у тебя твою ногу? Раз ты такой неблагодарный. Эти места — её дом, затеряться здесь труда не составит. Она слышит смешок. Аккерман заставляет её двигаться к двери. Рей примерно знает, в какую сторону придётся крутиться, чтобы оказаться лицом к мужчине, не повредив своё плечо, а потом она полоснёт его ножом, может, кинет в воду, а там уже рванёт прочь. Каждый шаг отдаётся болью в руке. Они оказываются рядом с дверью. Леви как раз потянулся, чтобы открыть её. Она ждёт всего секунду, пока Аккерман открывает проход. Ей кажется, что он достаточно занят, когда начинает двигаться. Вот она вывернулась так, чтобы рука больше не была в захвате, вот оказывается лицом к лицу с Леви. Но случается то, что следовало ожидать от мужчины, которого звали Сильнейшим Воином Человечества. Она вновь на земле, нож утыкается в чужое плечо, но его рука на запястье так и намекает, что свой шанс она проебала. Дверь за ними захлопывается. — Ты пойдёшь со мной в любом случае, — злобный шёпот, — мы можем сделать всё просто, или ты продолжишь сопротивляться, и всё закончится крайне печально. Для тебя. Этого он не сказал, но интонация крайне точно отражает его намерения. — Какие уверенные слова, — в ней бурлит ненависть, она никого и никогда так сильно не ненавидела, — для шавки на коротком поводке. Рей думает, что он её ударит, чувствует, как его тело сжалось, как пружина, как хищник перед прыжком. Но этого не происходит. Воцаряется тишина. Из-за капюшона Рей разобрать не может выражение чужого лица. Зато она чувствует гулкий топот, вибрацию земли, как когда мимо проходит титан, только… только потом опускается удушливая пустота, вакуум. Её сковывает страх. Её тело движется рефлекторно. Рей делает единственное, что пришло ей на ум: она перекатывается вместе с мужчиной в воду. Тихий всплеск заглушил то, как кто-то пролез по лестнице. — Что ты?.. — она зажимает чужой рот, заставляет сидеть в ледяной воде тихо и смирно. Господи боже, если она вспомнит имена богов, связанных с водой, то обязательно помолится им и пару жертв принесёт. Вода спасает её шкуру слишком часто. Раздаются шаги, Рей почти ныряет. Задерживает дыхание и молится. Единственный, кто мог прийти сюда с таким шумом, — Зик Йегер. А это значит, что он теперь прекрасно знает, что она жива. Шаги проходятся по всей комнате. Она всё так же держит свою руку поверх чужого рта. Непроизвольно начинает дрожать. Пожалуйста. Шаги застывают за захлопнутой дверью. Пожалуйста. Проход замаскирован шкурами, если не знаешь, что он там, то и не найдёшь. Пожалуйста. Возможно, Аккерман смог бы убить Зика, но тогда вся история этого мира пойдёт по пизде. Рей не может этого допустить. У этой истории только один конец, при котором она выживает. И она не станет менять историю, чтобы проверить, есть ли ещё какой вариант. Это ведь и была одна из причин, по которой она и не пошла в Разведотряд. Другой был Эрвин Смит. Но это мелочи. Рей не дышит, забывает, как это делать. Воздух переоценён, зачем он нужен? Чтобы дышать? Дыхание тоже переоценено. Шаги удаляются, а потом раздаётся гул, который начал стихать. Пронесло. Ей не дают перевести дыхание. Просто выдёргивают из воды, Леви восседает на ней, упирается руками по бокам от её головы, с него градом стекала вода. — Что это было? — чужой голос полон стали. — Лесной дух, солдатик, я ему в карты свою печень продула, — насмешливо тянет, скалится. Наконец Рей видит чужое взбешённое лицо. Волосы и капюшон всё ещё скрывали её от чужих глаз. Но она видела такое бесподобное бешенство. — Я хочу услышать ответ, — он возвышается над ней, явно ощущая контроль. — А я хочу, чтобы ты пошёл нахуй и сдох какой-нибудь собачьей смертью, — моментально отвечает она и, пока её ответ переваривали, начинает действовать. Рей не теряет больше времени, заносит нож для удара в бедро. Её запястье хрустит под чужими армейскими ботинками, боль заставляет завыть в голос. Следом она ощущает, как её руку вновь заломили. Но теперь он не останавливается. Её рука с влажным хрустом выпадает из сустава. На глаза наворачиваются слёзы, Рей ощущает агонию. Это было больно. Это было так больно. Она воет в землю, чувствует, как её поднимают за шею вверх. Больно. Господи, как же больно. Каждый чужой шаг — словно огонь в венах, словно кто-то прижигает её нервные окончания раскалённым железом. Из глаз текут слёзы, она не может их остановить, так же как и вой. Пытается прикусить язык, пытается хоть как-то отвлечься. Но её тянут вверх, вытаскивают на поверхность. Закидывают как мешок через спину, привязывают верёвками к телу, чтобы она не упала. Аккерман использовал УПМ, каждый толчок, каждый вираж вызывал желание выблевать желудок. Её и так тошнило от боли. — Я ненавижу тебя, — шепчет ослабшим голосом, — мне стоило оставить тебя умирать, стоило дать титанам разорвать тебя в клочья. Рей ненавидит его. Рей сейчас только этой ненавистью и живёт. — Чтоб ты сдох, — она не может остановить поток проклятий, не хочет останавливать, — ублюдок. Рей надеется, что он слышит её. Когда они достигают земли, она почти теряет сознание от боли, не замечает, как её отвязывают, чтобы перекинуть через спину лошади. Из глаз опять брызжут слёзы. Как же чертовски больно. Она стискивает зубы, чтобы не начать выть вновь. Не хочет доставлять ему такое удовольствие. Мужчина молчит, она не видит его лица. Вокруг слишком светло, её начинает трясти от страха. Слишком много потрясений, слишком много ощущений и событий. Её нервная система перегружена. Мозг откатился до инстинктов, воспитанных жизнью здесь: света нужно избегать, травмы приводят к смерти, ей нельзя отключаться, пока она не в безопасности. И все три пункта так близки к тому, чтобы быть нарушенными. Каждый скачок чувствуется всем телом. Как же она хочет просто отключиться, но не может, паника сковывает — ни шевельнуться, ни сбежать. Из её рта извергаются пустые угрозы и пожелания смерти, рука на спине сжимает до боли, точно останутся синяки. Ублюдок. Ей не стоило его спасать. Стоило оставить подыхать. Или не лечить его столь рьяно. Был бы сейчас калекой. Рей чувствует черноту, ощущает вакуум и пустоту. В глазах темнеет. Ей кажется, что она падает. Реальность ускользает от неё, она не знает, сколько они скакали, не знает, где она, понятия не имеет, что с ней происходит. Одно она помнит чётко — кто-то прижимал её к себе больной рукой, вжимал, доставляя мучения. — Ей нужно вправить руку, — слышится сквозь марево боли, — будет проблематично, если она не сможет ей пользоваться. Капюшон натянут до носа, она не видит говорящих. — Кусай, — Рей не понимает, что обращаются к ней, рот открывает, когда ей давят на челюсть. И опять боль. Она за три года здесь никогда не испытывала так много травм, как за последние пару дней. На языке вкус кожи, неприятный солоноватый вкус. Ей хочется выплюнуть, но ей зажимают рот. Это вызывает ещё один приступ страха. Пару секунд она просто сидит, а потом — резкое движение, влажный хруст. Рей резко втянула воздух, закричала. Крик ведёт к смерти, это она помнит. Она не может вдохнуть, Рей задыхается, дёргается, когда тело рефлекторно пытается втянуть воздух. Челюсть сводит от того, как она сжимает кляп. Ей словно вставили раскалённую до бела кочергу в сустав. Рей продолжает стонать. — Умница, — слышит, смаргивая слёзы, — ты отлично постаралась, теперь будет болеть меньше. Слова должны были звучать мягко, успокаивающе. Но слышит она только издёвку. Сил отдёрнуться от руки на голове нет. Мягкое поглаживание через капюшон становится слабым утешением, по щеке мягко ведут, аккуратно разжимают челюсть, чтобы достать то, что ей засунули ранее. По подбородку текут слюни. Рей опустошена. Рей хочет понять — за что? Просто за что? Что она сделала? Чем заслужила? К горлу подкатывает истерика, ей так хочется закрыть глаза, забыться, оказаться умирающей в машине или в построенном своими руками доме. Но и то, и то невозможно. Глупые мечты. Её поднимают на руки, сознание машет ручкой, просит больше не звонить. К её лицу прислоняют пахнущую седативным тряпку. Рей пытается не дышать. Так хочет, чтобы они от неё отстали. Чтобы её больше не трогали. — Сон поможет поправиться. Если поспишь, то станет легче, — мягкий голос, такой приятный, — всё уже закончилось, ты умница. Рей пытается понять, кому будет легче: ей или им? Кто выиграет больше от того, что она без сознания? — Такая упрямая, Мисс, — она дёргается. — Хватит с ней нянчиться, — этот голос возрождает ненависть, словно феникс из пепла. Ненависть поднимает уродливую голову, скалит зубы, обещает разодрать владельца голоса на куски. И владельца этого голоса тоже. — Леви, — смешок прямо на ухо, — мисс так много пережила, с нашей стороны некрасиво так её пугать. Она держится из последних сил, чтобы не дышать. Рядом с ней раздаётся шорох. Сильные пальцы давят на больное плечо, заставляя втянуть воздух, продолжают стискивать повреждённый сустав. Рей пытается не дышать, но тело больше не слушается. Она судорожно вдыхает, ощущает подступающую панику. Паника убивает. Отчаяние накрывает с головой. Ей страшно, ей так жутко. Рей борется, не даёт векам опуститься. Но тьма так ласково зовёт её, словно соскучившаяся по объятьям любовница. — Вот так, — слышит сквозь отключающееся сознание, — когда очнёшься, то будешь уже за стеной. Это должно быть ободрение. Но как же эти слова ломают её изнутри.