Часть 12. Беспечная неразумность

Честно? Рей заебалась просыпаться в незнакомых местах. Ей первого раза хватило, а второго — на пару лет, если не на всю последующую жизнь. Но Бог, видимо, любит троицу. Рей было бы похуй на то, что Бог любит, если бы это не ебало её каждый день. На этот раз вместо каменного пола — матрас, крайне жёсткий и по запаху набитый опилками и сеном, но всё же это лучше, чем ничего. Сверху любовно укрыли тонким колючим одеялом. Она лежала на левом плече, аккуратно вывернула руку из-под своего тела, чтобы ощупать голову и пространство вокруг, глаза открывать пока не решалась. Мир вокруг пока застыл. Рей нащупала на себе капюшон. Это они так показывают ей добрые намерения? Поздновато для такого. Правое плечо отзывалось болью при каждом движении, Рей чувствует давление и шершавые бинты — рука надёжно зафиксирована. Она скрипит зубами, челюсть от давления сводит. Ублюдок. Она вырвет ему глотку, своими же руками задушит. Уб-лю-док. Он хоть понимает, какими осложнениями это может ей обойтись? Хотя какая Леви Аккерману разница? Не твори добра — не получишь зла. Пожалуй, она выучит этот урок. Рей зажмуривается, примерно представляет, где она — наверняка в тюрьме, в которой в будущем будут держать Эрена. Вставать она не хочет, подавать признаки жизни тоже. Она даже не знает, одна ли. Вдруг в углу стоит Леви? Ей всегда было сложно понять, где он находился, передвигается ублюдок невозможно тихо. Горло саднило: может, она орала, а может, просто не пила долго. От её дома до стены было где-то три дня пути, плюс-минус пара дней, но она всегда передвигалась медленно, хотя такое сборище людей не могло передвигаться быстрее неё. Тело затекло, казалось неприятно каменным. Рей старается не думать о травмах, о болящей челюсти, о синяке на спине, кажется, отбитых почках или о порезе на руке — она пальцами чувствует шершавый край бинтов на запястье. Наверняка нестерильных. Эти варвары про санитарию вряд ли слышали. Удивительно, как все от заражения крови не сдохли. Интересно, это везение или иммунитет? Шаги доносятся рядом с её камерой, на секунду замирают, чтобы потом пойти дальше. Рей голодна, она не ела всё это время, ещё и легла на голодный желудок, потому что устала и решила плотно поесть утром, так перекусила черствым хлебом — и на этом всё. Она не планировала путешествовать, она не планировала и что её похитят. К голоду она привыкла, готова даже игнорировать. А вот к жажде и боли в плече — нет. К такому она не привыкла. Такое ей хочется выжечь из своей памяти и не чувствовать примерно никогда. Рей всё притворяется спящей, боится пошевелиться, ей кажется, что во всех углах стоит по человеку, которые только и хотят на неё наброситься, стоит только подать признаки жизни. Раньше она пряталась, забывала дышать, забывала думать — и всё становилось хорошо, опасность проходила мимо. Сейчас же это тупая попытка сбежать от реальности. Самообман такой приятный. Рей словно может сделать вид, что никто её не забирал из её же постели. Тело сводит от страха, она спиной чувствует фантомное присутствие, ей кажется, что прямо сейчас рот снова зажмут, что запястья схватят и оставят синяки. Рей боится быть живой. Шаги слышатся ещё два раза. Сейчас к ней пришли два человека, если она верно поняла. — Снотворное должно было уже перестать действовать, — мягкий голос, журчащий, знакомый, но слабо. Эрвин Смит. Это имя вызывает у неё желание оскалиться и забиться в угол. — Она ослабла за время путешествия, — женский. Ханджи? Или кто-то ещё? — К тому же вы явно не жалели препарат, — слышится осуждение, — теперь ещё и рука. Чем только Леви думал? Рей хочет фыркнуть, истерично заржать. Они знают, что она притворяется? Поэтому этот спектакль устраивают? Ой, нам так её жаль, какой плохой Аккерман! Ай-ай-ай! Аккерман, как ты мог?! Чем думал?! К горлу подступила желчь. Но сглотнуть её страшно. — В конце концов он доставил её. Живой, — Рей очень хочет засмеяться. Вот ведь достижение. Живой доставил! Невероятно! Молчание между двумя тяжёлое и долгое, может, они бодаются взглядами. Кто знает? Уж точно не Рей. — Просто проверь её, стоит удостовериться, что с ней всё в порядке, — раздаётся голос Смита. Рей ощущает, как гулко бьётся сердце. Как быстро оно разносит панику и адреналин по телу. Ей хочется проверить, есть ли нож. Хочется вскочить и ударить, но никто оружия бы ей не оставил, уж точно не после её побега. Слышит, как скрипит дверь в камеру. Она подавляет желание забиться в угол. Подавляет желание дёрнуться. Пытается дышать, пытается выровнять стук сердца. Чужие пальцы на шее ледяные. Рей глушит панику. Старается не думать, что этим пальцам не сложно обвиться вокруг трахеи и сломать её. Рей перестаёт дышать, всё ждёт, когда её концерт будет раскрыт. — Пульс слабый, всё ещё спит, — почему она лжёт? Шуршание ткани даёт понять, что женщина встала и отошла. — Вы перестарались со снотворным, — повторяет свои слова. Слышится скрип двери и лязг замка. — Мы перестраховались. — Выбитая из сустава рука должна была быть достаточной страховкой. Чем они её травили? Хлороформом? То есть ей с почками и печенью можно прощаться, да? — Я не хотел рисковать. Она скрипит зубами. Рей вырвет его глаза, или, лучше, выкинет за стену. Нужна информация? Пусть добудет сам. — Ещё пара часов, может, дольше, — устало говорит женщина, — если к тому времени не очнётся, то у нас проблемы. Это Рей морально подготовиться дают? Очень мило. Жест она не оценила. Можете его себе в задницу засунуть. Слышатся их шаги, они уходят, и Рей всё же открывает глаза. Смотрит прямо на каменные голые стены, на паутинку, что видно в ярком дневном свете, крепления для кандалов, огромную ржавую решётку. Она действительно в тюрьме. Встать даже не пытается. Бегло смотрит на место своего пребывания. Небольшое окошко под потолком вызывало тошноту. Рей думает перебраться в угол, закрыться, чтобы её было не видно и не слышно. Окна ведут к смерти. Как-то слишком много вещей начали вести к смерти. Поразительно много. Жизнь тоже к смерти ведёт, если подумать. Сил, очевидно, нет. Всё, что она может, — это смириться с тем, что она за стеной Роза, что она в Разведотряде. В единственном месте, где ей до безумия не хотелось быть. Она могла бы потерпеть ещё три года до их кампании по возвращению стены Мария, она могла бы подождать. Три года уже не казались ей невыполнимой задачей. А там перебралась бы в какой-нибудь домик в лесу, прослыла бы чокнутой ведьмой, к которой соваться не стоит. И прожила бы остаток жизни, пытаясь понять, как бы съебаться из этого мира. Никак. Рей чувствует, как веки тяжелеют, ей, откровенно говоря, плевать, что через пару часов к ней опять придут. Часы приёма окончены, приходите примерно никогда, жалобы отправляйте сразу Сатане. А лучше катитесь в ад и оставайтесь там до второго пришествия. Она прикрывает глаза. Чтобы открыть их, сидя на неудобном стуле со связанными ногами и привязанной к подлокотнику здоровой рукой, от мерзкого запаха нашатыря. Вот вам и доброе утро. — Простите за подобное, — начинает разговор мужчина. Рей продирает глаза и сглатывает вязкую слюну, видит только широкую грудь, рубашку, форму Разведотряда, остальное скрывает капюшон, натянутый до носа. Эрвин Смит. Кто же ещё? — Нам бы не хотелось, чтобы вы навредили себе, — в голосе добрая усмешка. Рей скалится, обнажает клыки, подавляет желание зарычать. Раньше не умела, но три года в этом мире почти приравняли её к животному. Особенно во время стрессовых ситуаций. Её взгляд утыкается в простенький деревянный столик, покрытый царапинами да щепками, разглядывает чужие руки, что так близко находятся к ней. Рей могла бы… А что она может связанная? Навредила себе, да? Не им, они её как угрозу не расценивают. Хорошо это или плохо — она ещё не решила. — Давайте поговорим, я Эрвин… — Я знаю, кто вы такой, — перебивает она с усмешкой, — Командир Разведотряда Эрвин Смит. И желания говорить с вами, Командир Разведотряда Эрвин Смит, у меня нет. Смешок в другом углу допросной принадлежал Аккерману. Этот звук она узнать способна. — Я считаю ваше поведение крайне грубым, — продолжает она, отыгрывая привычную уже роль лесной немного сумасшедшей ведьмы, — а с грубыми хамскими мальчиками я диалогов не веду. Она тихо хихикает. Бурчит под нос пару незнакомых им слов — ругательств на русском. Нельзя же лишить себя удовольствия проклинать их. — Ещё раз прошу прощения за наше грубое поведение, — на эти слова она тянет губы шире, наклоняет голову. Они всё ещё не сняли капюшон. Это даёт ей немного уверенности. Но привыкать не стоит — всё равно скоро сдернут. Рей молчит, жалеет, что на губах нет красной, сделанной из вишни, помады. Алые губы пугали людей до усрачки. Как и чёрные пальцы, сейчас же чернила из кожи вымылись. — Я хотел задать вам пару вопросов, — Эрвин пытается играть в хорошего копа. Но если бы он захотел с ней поговорить, то стоило начать с еды и воды. А ещё лучше — вообще этот разговор не начинать, её не похищать и даже близко не подходить. Рей пропускает мимо ушей чужие слова, пытаясь вспомнить, что дышать всё ещё полезно. — …мы вам поможем, обустроим за стеной, вам больше не нужно будет выживать… Из неё рвётся каркающий хохот. Такой пронзительный и искренне весёлый. Господи, Боже! Им вообще нечего ей предложить? Совсем? Может, хоть душу заложит? Хотя откуда у Эрвина Смита душа? — Ой, голубчик, ой, шутник, ой не могу, — выдавливает из себя, продолжая завывать от смеха, — что мне ваши обещания о помощи, особенно непрошенной? Она бы подрыгала ногами и рукой, постучала бы по коленке. Но, увы, эти помощники её связали. Рей откидывает голову на спинку крайне неудобного стула и продолжает смеяться. Мужчины молчат. Она уверена, что оба хмурятся, ногти отбивают незамысловатый ритм похоронного марша. Её начинает сотрясать икота. Страх. — Давайте заключим сделку, — Эрвин явно не ожидал такой реакции. Нет, любой другой человек прыгал бы от счастья! Как же! Его спасли! Больше никаких титанов! Вечного выживания! Но в этом и проблема. Рей не любой другой человек. Рей предпочтёт компанию плотоядных тварей этим двоим. Рей этих двоих знает получше их самих. — Дайте догадаюсь, — мерзко тянет, не забывая улыбаться, — я вам знания, а вы мне мои краденые вещи? Она начинает хихикать под нос. Крайне мерзкий звук. Таким и задумывался. — Ох, надо бы подумать, — мотает головой из стороны в сторону, — хм, как насчёт «нет»? Могу ещё предложить «никогда» и «идите нахуй». Варианты устраивают? Она ожидала услышать скрежет зубов, а не звенящую пустоту. Не страшно, она ещё не разогрелась даже. Ей всегда говорили, что характер у неё мерзотный, а за три года в аду наверняка ещё сильнее испортился. — Для человека, который боится боли и воет от выбитого сустава, ты слишком много о себе думаешь, — вот и плохой коп. Рей дёргается в сторону говорившего, словно гончая на запах крови, она видит только туловище, так же в форме, с ремнями для УПМ. Щёки сводило от паскудной усмешки, она очень хочет довести его до трясущихся рук. Так хочет вывести их из равновесия, показать, что контроля над ней у них нет. — Я хотя бы не плакала и не звала мамочку, — миры меняются, а шутки про мамаш всегда актуальны, — ты так звал двоих во время горячки, как же их звали, дай-ка вспомнить… Рей театрально держит паузу, чувствует, как голова лукаво наклонилась, а губы разъехались в паскудной улыбке, видит, как мужчина собрался, как выпрямился, перестал опираться о стену, — Кушель и Изель?.. Нет, нет, Изабель, — её шею сжимают, больно давят на горло, а Рей и моргнуть не успела. — Ой, а что это мы сердимся так? — он пока не передавил кислород, — я думала, мы соревнуемся в остроумии. Неужто я соль на рану высыпала, солдатик? Неужто виноват в их смертях? Вот теперь он её душит, сдавливает горло до боли и старается выдавить жизнь из неё. Но страха нет. Рей знает, что её не убьют, просто не посмеют. И первое время попытаются договориться по-человечески. Рей, конечно же, пошлёт их нахуй. Дать им что-то? Она скорее отгрызёт себе ногу. Нет, если они возьмутся за пытки, то разговор будет другим — Леви прав, боли она боится больше смерти, но кто сказал, что под их измывательствами она не будет пичкать их ложью? Сколько их людей она убьёт? Как сильно ранит? Рей — тварь злопамятная и мстительная. А ещё она им нужна, а они ей — нет. Она может быть настолько выебистой, насколько пожелает. Рей всё тянет губы в усмешке, беззвучно смеётся. — Леви, — голос Смита врывается в их молчание, — отпусти её. — Верно, солдатик, — хрипит она, чувствуя, как ослабевают чужие пальцы, — будь хорошей шавкой, отпусти, а то дёрнут поводок. Опять сжимает пальцы, она кожей чувствует его злость и бешенство, чувствует, как его трясёт от желания сломать ей шею. У Рей синяки будут чёрные. — Леви, — Эрвин накрывает чужую ладонь своей, отцепляет одеревеневшую руку, Рей за этим наблюдает с интересом, подавляет желание укусить: впиться зубами в плоть, — подожди снаружи. Рей опять хохочет, крайне искренне, скрывает за смехом страх и желание свернуться калачиком. Слышит шаги и закрывающуюся дверь. Из неё рвётся карканье. Опять наступает молчание.

***

Следующий разговор проходит в той же компании. Тем же способом. В этот раз её хоть покормили. Опять дождались, пока она спит, а потом — допросная, стул, верёвки… Романтика. Только лампы в рожу не хватает. — Еда у вас омерзительная, — доверительно шепчет, словно рассказывает секрет, который им неведом; они так стараются расположить её к себе. Всё ещё не сдёрнули капюшон, ведут диалог, даже покормили. Жаль никто их труд не ценит. — Я передам дежурным, что вы не впечатлены их способностями, — опять мягко, тот холод пропал. — Не быть вам великим злом, даже печенек нет, — для них набор бреда, для неё очень смешная шутка. Она даже хихикает в подтверждение. Леви Аккерман стоял за спиной своего командира. Явно во избежание повторения прошлого раза. Шея болела при поворотах. Она прикрывает глаза, вспоминая чужое бешенство. Но оно того стоило. Как же он зубами скрипел и трясся. Определённо стоило. — Вы подумали над моими словами? — Рей закатывает глаза. Думал, успокоится после шока, осознает всё? Наивный чукотский юноша. Она три года в такой залупе выживала, что ей его ухищрения? — Подумала, — у неё в голове такая пафосная фраза; эти варвары не оценят, но вот она точно похихикает. — Вы пришли к Лесной Ведьме просить о помощи, но просите без уважения. Теперь она чувствует себя Доном Корлеоне. Звенящая тишина заставляет разразиться смехом. Она наклоняет голову на стол, насколько ей позволяет стул и связанная рука. Ей так хотелось потоптать ногами. Завыть в голос. Рей не дёргается, когда сильные руки хватают за загривок, тянут наверх. Аккерман вынуждает сесть прямо. — Спектакль прекрати, мы прекрасно знаем, что ты не сумасшедшая, — зло. Зло и с такой тихой яростью. Кажется, она сильно его задела вчера. — Откуда такая уверенность, солдатик? — вновь улыбка, вновь родная, почти маска. — Я вот до сих пор не уверена, что не выдумала вас. Вдруг лежу где-нибудь, пускаю слюни и выдумываю двух клоунов. Больно дёргает за голову. Ясно, они решили показать ей, кто батя в доме. Силу демонстрируют. Класс. Быстро они. Забавная игра, она придумает, как в неё поиграть. — Мы нашли записи, они же ваши, — утверждение, не вопрос, от Эрвина. Перед ней ложится один из её дневников на русском, с редкими вставками на английском. Вроде бы здесь был её песенник с переведёнными текстами, над которыми она работала с Лукасом года два назад. Рей хмыкает. — Он ведь написан на другом языке, — ну конечно, они рылись в её вещах. В белье, наверняка, тоже. — Что вы, у меня просто почерк отвратительный, — Рей усмехается; они хотят задавить её, заставить выложить всё за просто так. — Может, если подольше поразбираете, то сможете прочесть. Хмык. О, её тоже за клоуна приняли. Ну, это место — тот ещё цирк, так что чего жаловаться, верно? — Говорите вы тоже тогда неразборчиво? — хочет на лжи её подловить? Она ухмыляется шире. Смотрит на чужую грудь, рассматривает пуговки, забавную изумрудную брошь, ведёт взглядом по пальцам, весело улыбается. — Почему же неразборчиво? Просто разговоры с Богами простым смертным не услышать, — она на каждый его вопрос придумает такой пиздец, что он запутается и споткнётся о свои же ноги; Рей просто убедится, что когда это произойдёт, он упадёт со скалы в пучину. — Может, будь вы поправеднее, то мои Боги одарили бы вас теми же знаниями. Пальцы впиваются ей в шею, но она продолжает смеяться. — Может, просветите тогда? — Эрвин явно решил не отрицать её бредни. — Наставите на путь ваших Богов? Плюсик за попытку, минусик за всё остальное. Рей размышляет, что сказать. Поджимает губы, словно действительно раздумывает, действительно хочет чем-то поделиться, раскрыть секрет. — Есть кое-что, чем я хотела бы с вами поделиться, — доверительно шепчет; она бы наклонилась, но рука на шее не давала этого сделать. — Небо — голубое, трава — зелёная, облака — белые, а вы два ублюдка, которым стоит пойти вздёрнуться. Её лоб встречается с древесиной; пульсирующая боль в плече заставляет стиснуть зубы. Какой же он неаккуратный… хотя нет, нет. Он это определённо специально, тварь такая. Хотя что-то такое она и ожидала. Пока её просто держат головой в стол. Даже не сильно впечатали. Так, череп немного гудит. — Отвечай на вопросы. Наверно, скоро начнут ломать пальцы. Эта мысль заставляет сглотнуть. — Я и отвечаю. Не моя вина, что ответы вас не устраивают, — давит сильнее. Пара секунд тупой боли — и её отпускают. Капюшон немного сбился, открывая вид на её нос. — Мы можем мирно поговорить… — о, они уже дошли до этой стадии? Скажет Эрвин эту клишированную фразу или нет? — Мисс, мы в любом случае получим информацию тем или иным способом. Просто в одном из случаев удовольствия вы не получите. — Крайне мило с вашей стороны думать, что вы хоть в каком-то случае сможете мне доставить удовольствие, — тон немного глубже. Крайне толстый пошлый намёк. Тишина её определённо забавит. Вот только она становится какой-то долгой. Неужто она местных пуритан смутила? Вот тебе номер. — Мисс Рей… — То, что вы знаете моё имя, ещё не значит, что имеете право его использовать, — перебила она, испытывая лёгкое раздражение. Ей хотелось покачаться на стуле, как сбросить напряжение в теле, но в итоге она отбивает пальцами ритм какой-то старой песни. — Тогда, может, представимся друг другу? Она фыркает. — Не может и не представимся, — её вновь дёргают. — Солдатик, я не редька в огороде, чтобы меня так дёргать. Удивительно, но рука пропадает. Рей разминает шею; её немного подташнивало. Крайне мерзкое ощущение. Это точно от их присутствия. — Мисс, — он соизволил перейти обратно на безликое обращение, — я понимаю, вы злитесь из-за того, как мы с вами обошлись. Я понимаю ваше нежелание работать с нами, но всё же стоит ли так рубить сгоряча? Рей хихикает. Злится? О, нет. «Злится» — это не то слово. Она в ярости. Чистой необузданной ярости. Никогда раньше не испытывала таких ярких эмоций. Это даже будоражит. — Мне напомнить, что мы не о недоразумении говорим? — довольно злобно произнесла Рей. — Вы ворвались в мой дом. Дом, в котором я лечила ваших солдат, давала им второй шанс после того, как вы, Командир Разведотряда Эрвин Смит, послали их на смерть. Сколько из них ушло в отставку, а сколько сдохло в последующих миссиях? Мы говорим не о мелочи; мы говорим о том, что вы посчитали, будто имеете право забрать моё, выкрасть меня и теперь ещё что-то требовать. Нагло. Очень нагло, — мурчит под нос. — Так нагло… А вас не учили, что случается с глупыми наглыми мальчиками? — Рей тянет своё лицо ближе, видит поджатые губы и сжатую челюсть. — Обычно их съедают монстрики. Такие большие, страшные монстрики. Она резко отклоняется, заставляет стул пошатнуться, а плечо — стрельнуть болью. Рей знает, что в итоге делает хуже только себе. Но остановиться не может. Знает, что скоро начнут морить голодом или кости ломать; может, что ещё вытащат из своего средневекового разума. — Почему вы спасали солдат? — улыбка на её губах не дрогнула. Рей гордится собой. — Вы знаете ответ на этот вопрос, — усмехается она. — Вы рисковали собой ради припасов? — тон ровный; удивления, презрения нет, ничего нет. Рей хохочет, задирает голову к потолку, из‑за чего всё лицо пропадает под капюшоном. Она раскрывает глаза да смотрит на тёмно‑зелёную ткань. — Припасы? Зачем мне такая человеческая глупость? У кого‑то я забрала душу, у кого‑то первенца, кто‑то расстался со своим именем. Припасы — это их способ показать благодарность, а не истинная цена за мою помощь, — голос скрипит: так в её голове звучали старые злые ведьмы из сказок; так звучит она. — А риск? Какой риск? Я собой не рисковала. — Вы пришли из‑за стены? Она закатывает глаза. Но даже в лице не меняется, слыша этот вопрос. — Как и вы, — со смешком произносит. Она мерно доводит обоих до срыва. Аккерман, тихо стоящий за ней, явно проскрипел зубами. Будь его воля — её бы уже били сапогами по почкам. — Вы поняли мой вопрос, — надавил Эрвин. — Как и вы — мой ответ, — в тон ответила. Ей становится скучно. Глупые вопросы, глупые ответы. Топчутся на месте. Она опустила взгляд на свой дневник. Хмыкнула, пробежавшись взглядом по строкам. Хорошее чтиво выбрали — о своём будущем. Эх, значит, песенник не здесь. Жаль‑жаль, ей нравилось так упражняться в разговорном языке. — Что находится за стеной? — Ещё одна стена. Она даже не обдумала ответ — просто произнесла первое, что пришло на ум. Чужая ладонь опускается на столешницу; Аккерман решил над ней нависнуть. Случаем пользуется, пока он выше неё. — Что находится за стеной Мария? — Смит думает, дело в неточных вопросах? — Деревья, титаны, травка, — скучающим тоном перечисляет. — Кто за вами охотится? — улыбка пропала с её лица. Так значит? — Нимфа. Ей не понравились мои услуги, хочет получить свой голос обратно, — серьёзно отвечает, так словно это истинная правда. — А раньше был лесной дух, — хмыкнул мужчина за её спиной. — Раз знаете ответ, то зачем вопросы задаёте? — насмешливо произнесла, гадко захихикав. Долго они ещё будут её так песочить? Самим не скучно? Она наклоняет голову. Из‑за капюшона она ни черта не видит. Лучший её способ быть мистичной был также самым худшим для обозрения. Но какой классно‑пафосный. И развевает плащ, как у Снейпа. Она начинает барабанить незатейливый мотив. Нервное это. Как и цветущая паранойя, проклюнувшийся ОКР — что говорить о депрессии и тревожности? Ей нужен японский сад для медитации. В нём как раз можно будет похоронить пару ублюдков. О, это определённо чудесный способ сбросить напряжение. Могилы копать приятнее, когда копаешь их таким вот мудакам. — Кто вас преследует? — В ответ усмешка и молчание. — Человек? Он как вы? Рей показательно зевает. Ей становится скучно; разбавить бы это хоть как‑нибудь. — Хотите, сказку расскажу? — перебивает очередной вопрос о Зике. Молчание она принимает за ответ. Рей откашлялась, чтобы начать петь. Голос у неё паршивый был, но что поделать: раз она страдает от затекших мышц, то пусть и они пострадают. — Дале‑далеко в той стране, где всходит солнце, ранним утром милый больше не проснётся… — начинает она. Вот почему она скучала. По музыке. А ещё — по фастфуду. Она вообще домой хочет. Рей поёт, артистично завывает. …льётся алая река, лиса смеётся… Её слушают как‑то омерзительно внимательно. …не беги за нею, глупый, по её следам идут лишь трупы… Хм, может, потом рассказать им про чревоугодие? Или поведать, как она на их могилах станцует? …местью жить мне до конца… Тишина уже привычная, знакомая. Рей только части о влюблённости, любви и прочем опускает. Получается милая история предательства. Так подходящая Леви. — Вы намекаете, что будете нам мстить? — голос Эрвина холоден как лёд. — Я не намекаю, — хохочет в ответ. — Я, как всякая уважающая себя ведьма из леса, просвещаю деток через страшные истории с правильной моралью. Называть Смита и Аккермана детками смешно. Они оба её старше — лет на пять минимум, скорее всего даже больше. — Кто вы такая? — хороший вопрос. Ей бы знать. Она только хохочет в ответ. Когда её дёргают вновь, она неудачно прикусывает щеку. Рот наполнился железом — дарит успокоение. Запах крови давно начал ассоциироваться с безопасностью. Рей злобно пялится на стол, глотает кровь, даёт горлу отдохнуть после стольких разговоров. — Терпение не вечно, ведьма. Она хмыкает. Задирает голову и улыбается. Зубы наверняка красные. Она замечает, как к её лицу дёрнулась рука. Слишком поздно; ей даже не увернуться — только можно попытаться вывернуться, но Эрвин сильнее. Он сжимает её челюсть пальцами, вынуждает открыть рот. Мужчина сдёргивает мешающийся капюшон, который от его манипуляций упал до подбородка. Рей впервые видит его лицо. Красивый. Светлая кожа, голубые глаза, пышные брови. Короткая армейская стрижка. Выглядит солидно. А вот пальцы ей в рот совать не надо. Она хочет сжать челюсть — жаль, только он мешает ей это сделать. Из неё вырывается хрип вместе с рвотным позывом. Чего он перепугался? Вон как задёргался; во взгляде лёгкая паника. Его пальцы ведут по языку. Видит, как мужчина хмурится, словно что‑то ищет. И что же он ищет? Так вот в чём дело. Он испугался, что она язык себе откусить собралась? Рей тянет губы в усмешке настолько, насколько это возможно в её положении. Бинго. Осталось сделать вид, что она так и задумала. Когда её наконец отпускают, Рей плюёт ублюдку в лицо. Красная кровь красиво смотрелась на бледном лице, напоминала всполохи звезд в небе, интересно как он выглядит, когда ему больно? А когда в отчаянии? — Кровь на снегу, снег на крови, — бормочет и громче добавляет, склонив голову набок: — Вам идёт красный, Командир Разведотряда Эрвин Смит. Своё внимание на нём она не заостряет; вид делает, что комната интереснее. Раз стянули капюшон, то наконец можно осмотреться. Хотя комната как комната. Подвальное помещение, с окошками под потолком; масляные лампы, камень, камень, камень. Ничего интересного. Она такие места сотни раз видела, пока искала припасы по деревням и городам. Скучно‑скучно: никаких там цепей, «железной девы» в углу… Как‑то скромненько. Здесь только стол да два стула; пустое помещение. Интересно, это действительно допросная или же они быстро подготовили неиспользуемое помещение? А почему не в кабинете Эрвина? Рей хмыкнула: в чём же дело? Боится что‑то ей рассказать о себе? Как же смешно: если бы Эрвин знал, что она знает, то Рей осталась бы без головы, чтобы информация дальше неё никуда не пошла. — Для старой ведьмы выглядите юно, — замечает Смит, вытирая лицо платком. Её маленькая шалость его даже не задела; лицо у него было таким же серьёзным, словно ему в лицо плюют на постоянной основе. Ледышка. Ничего, Рей узнает, как его задеть, как до бешенства довести. Она так на его нервах отыграется, что он пожалеет, что не забыл о ней. — Лесть вам не купит место в моём сердце, — нараспев произносит, склонив голову, от чего плечо снова стрельнуло резкой и мерзкой болью. — Но спасибо, приятно. Это лицо получила совсем недавно, правда; милая мордашка? Она не напрашивалась на комплимент — скорее продолжала нести бред. Хмык со спины заставляет задрать голову и встретиться с чёрными глазами. Аккерман как был ублюдком с сучьей рожей, так и остался. Ничего в нём за полгода не поменялось. Хотя… Она сощурила глаза и присмотрелась. Полосы на лице — явно её работа. И когда она только успела? Зато выглядит он так, словно с кошкой поцапался. И это уморительно. Великий Леви Аккерман пострадал в бою с кошкой. Взгляд у него недобрый; хотелось сглотнуть. Капюшон давал ей больше уверенности. Но подавать виду нельзя: нельзя показывать, что ей некомфортно, что ей страшно — они же падальщики, твари, что вцепятся в слабость как в кусок мяса, а потом потрошить будут. — Ну и мерзкие у вас рожи, — усмехнулась после паузы. Губы начинают болеть, но не страшно. Она будет играть, пока сама не поверит. — Любопытный цвет волос, — произносит Эрвин, который рассматривал её чуть ли не с лупой; мог бы повертеть во все стороны. И что он ищет? Хвост? Рога? Вторую голову? Думает, у неё на лбу написаны её секреты? Или подтверждение того, что она из‑за стены? — Для ведьм вполне нормальный, — Рей безразлично пожимает плечами; красные волосы действительно были любопытным явлением. Опять хихикает. — А украшения тоже? — он непроизвольно показал на нос и уши. Пирсинг ему тоже не по нраву? Как же он тогда охуеет, когда увидит тату. — Сами догадайтесь, — щурит глаза; думает мелочно показать язык. Рей хихикает и всё же мелочно показывает язык. Реакции на её действия нет. Эрвин переводит взгляд на дневник на столе. Рей — вслед за ним. И что же он там хочет найти? Хотя если прочитает, то действительно найдёт там ответы на свои вопросы. Жаль, но тут она не может сказать, что Смит ошибся. — Я от вас устала, — сонливо тянет. — У вас дел других нет? Смешок, вызванный её словами, был крайне странным. Вроде весёлым, а вроде глаза у Смита как две синие бездны; как ледниковая вода: вроде и выглядит кристально чистой, а на деле кишит доисторическими микробами, которые могут устроить апокалипсис. — Прямо сейчас вы — наше самое важное дело, — очаровательная улыбка. — Кажется, я говорила, что лесть вам не поможет, — дует щёки, чтобы потом опять оскалиться. — А что поможет? Рей откидывается на стул. Качает головой, делает вид, что очень активно думает. Она бы и пальцем по подбородку постучала, но, увы, руки заняты. — О, я отвечу на любой ваш вопрос, честно и без прикрас, — Рей видит подозрение в голубых глазах. — Если вы выбьете плечо из сустава солдатику, заставите его скакать несколько суток, не занимаясь травмой, а потом без обезболивающих почините свою игрушку. Я даже дам развёрнутый ответ, если вы его будете пичкать той же отравой, что и меня, последующие пару дней. Самое смешное — он действительно над этим задумался. На долю секунды. На мгновение. Мысль в его голове пролетела с сверхзвуковой скоростью. Но задумался. Задумался о том, чтобы навредить своему вроде как другу. — Жестокий вы человек, Командир, — хохочет. — Он же вам не просто питомец домашний, верно? Если вы его готовы на части разорвать ради выгоды, то что говорить о простых мальчиках и девочках? Она довела его: видит по поджатым губам, по взгляду, по стиснутым в замок пальцам. 2:0. И всё в её пользу. Возможно, рожа у неё больно самодовольная. А усмешка — особенно пакостная. — Вам, видимо, нужно ещё время подумать, — из неё вырывается карканье. Неделя на еде и воде. Это у неё в следующих сериях? Или дыба? О, может, розги? Живот сводит. Ужас поселился где-то рядом с печенью. — Или вам просто забыть? — Рей клацает зубами, напоказ выставляет клычки. — Вашу совесть уже сожрали? Или пока ещё нет? Эрвин усмехается себе под нос. Что‑то обдумывает. Нож в его руках не пугает. Не убьёт — а это самое важное. Рей убеждает себя в этом, как в том, что небо голубое. Он вспарывает верёвки. Рей сидит, не шелохнувшись, даже облегчённо не вздыхает, не разминает затекшие мышцы. Для неё сидеть в неудобной позе часами — это обычный вторник. — Интересный вы человек, — говорит Эрвин. А потом аккуратно берёт за руку, помогает встать. У Рей ноги разъезжаются в стороны, как у оленёнка. Стоять крайне непривычно: последнюю неделю она только лежала и сидела. Её здоровая рука выворачивается из хватки. Приходится опереться о стол, чтобы стоять прямо, но это такая малость. Бывало и хуже. — Сделайте одолжение, — прошептала она сладко, задирая голову. — Сдохните. Улыбка у Эрвина шире. — Боюсь, это не то одолжение, которое я способен сделать, — он отходит от неё. Так и просит сделать пару шагов. Так яростно тычет в слабость. — Но я могу вывести вас наружу. Когда вы в последний раз гуляли по лесу в своё удовольствие, не боясь смерти? Когда в последний раз видели населённые города и людей? Может, вам будет интересно почитать книги, которые не пришлось бы добывать… или вы хотите себе что‑то другое? — Рей не слушает; она усаживается на стол, болтает ногами и напевает под нос слова на незнакомом им языке. — Только скажите. Хочет ли она этого? Возможно. Но она могла получить это и без них. Пока они не растоптали этот шанс. — В последний раз в своё удовольствие я гуляла за день до появления солдатика, — даже не ложь: она ездила купаться на озеро. — Населённые города шумны и отвратительны. Люди? Не люблю людей. Книги? Зачем, если Боги уже одарили меня знаниями? Аккерман перемещается, появляется справа, рассматривает её лицо. Глаза бегают по её чертам быстро, словно стараются впитать её внешность как можно быстрее, словно запоминает на тот случай, если Рей затеряется. — Пялиться невежливо, солдатик, — кажется, она ему это говорила уже. — Всё твоё поведение невежливо. Не думаю, что ты можешь что‑то говорить о вежливости, — ледяное лицо, усмешка. А глаза такие злые. Вырвать бы ему глотку. Они её на кол посадили, так ещё и злиться смеют, когда она лает в ответ? Одного она довела, а вот Аккермана явно не дожала. Надо исправлять. — Ох, что‑то я сказала, не подумав. Тебя ведь никто правилам поведения не учил, Кушель… — Договорить она не успевает. Чёткий удар в челюсть. Боль расцветает красным на щеке. Не выть. Нельзя выть, плакать, показывать, что ей страшно или больно, или что это рабочий способ её запугивать. Надо продолжить улыбаться. Рей проводит языком по зубам, радостно замечает, что зубы на месте. Треска не слышала. Бил не в полную силу. Она сидит на полу, смотрит на взбешённого капрала. Кто же мог знать, что у него иммунитета к типичным шуточкам про мамку нет? В её мире он бы долго не протянул. Она сплёвывает кровь ему под ноги; пара капель попадает на тяжёлые армейские ботинки. Эрвин теперь стоит ближе, явно намереваясь оттащить взбешённого Сильнейшего Воина Человечества, если тот решит бить серьёзно. Рей ощупывает скулу. Синяк будет знатным. Улыбаться будет больно. Но плевать. Своего она добилась. — Ох, — наигранно морщится, — завтра вся челюсть опухнет. Боюсь, совсем не смогу говорить. Какая жалость, да? Два холодных взгляда смотрят прямо в душу. Обращают сердце в лед, заставляют тревогу поднять свою мерзкую, косматую голову и оцарапать легкие. — Остаётся только вернуть меня обратно и заняться другими важными делами, правда, детишки? В ответ — ей молчание и хлопок дверью. Как Рей и думала, её посадили на хлеб и воду. Её оставили мариноваться на неделю.