Часть 13. Тени с человеческими глазами

Рей смотрит в потолок своей камеры. Серый, в трещинах, печальный унылый потолок с паутинкой в углу. Абсолютно скучный потолок, абсолютно скучной камеры. И делать здесь абсолютно нечего. Сейчас она пытается вспомнить тюремные песни. К сожалению, шансон и тюремный блатняк никогда не были её любимыми жанрами, так что пока вспомнила про Попугаев и Высоцкого. Дважды ей уже кричали заткнуться. Рей хотела добить до десяти. Она продолжала горланить, отвлекаясь только на хлеб и воду. Они ей давали буханку на день. Отвратительно мало… …но это если движешься много, а она сейчас только лежит да песни поёт, никакой серьёзной активности. Голод всё ещё есть, но отсутствие движения скрашивает этот пиздец. Её хотели изолировать. В итоге изолироваться хотят все. От неё. Они правда думают, что одиночество её пугает или изоляция, или этот незамысловатый прессинг? Она с одиночеством по пятницам пьет жгучий виски и уходит в отрыв, просыпаясь на следующий день в одной постели абсолютно голыми. Нашли чем пугать. Она прошла тот период, когда сходила с ума без людей и общения. Рей уже привыкла и научилась скрашивать своё время и без такой глупости, как компания. Мячик, сделанный из тряпья и набитый опилками, летел к потолку. Рей ловит его левой рукой, продолжает нехитрый способ скоротать время. Челюсть болела. Жутко. Синяк наверняка был некрасивого чёрного цвета. Она в первый раз получила по лицу, раньше её не лупили. Так, мать подзатыльник даст тут и там, пару раз получила по губам, пощёчина ещё была. Но вот такой удар? Это у неё в первый раз, но что-то подсказывает, что не в последний. Горланила Рей, конечно, до тех пор, пока кто-то не заходил в камеру. Как только кто-то появлялся в её одиночке, то она моментально становилась немой. Дёргающийся глаз Аккермана был как бальзам на душу. Он выдержал с ней полчаса. Заёбывать человека, хотя он тварь, не говоря — это искусство. Началось всё с мусора. Рей бесила грязная камера. Солдатика бесили её похабные частушки, поэтому он решил с ней посидеть. Как же он ошибался. Он пытался работать. Ключевое слово здесь «пытался», как вы понимаете. Рей создавала шум. Творила хаос. Наполняла мир какофонией. Рей начала кидать всякий мусор в Аккермана. Просто без прикрас, крайне по-детски, если вы спросите её. Аккерман пересел от неё подальше и мусор до него перестал долетать, но тогда Рей отчаиваться не стала. Начала играть выданной металлической чашкой по железным перилам. Она пыталась нести диким людям Бетховена, Моцарта, Вивальди. Дикие люди стараний не оценили. Продержались пять минут, а потом отобрали кружку. Ну как отобрали — она запустила посудину ровнехонько в чужой лоб. Ладно, кому она пиздит, Аккерман увернулся, но водой его все равно немного, но окатило. Мелочь, а приятно. После уборки и концерта в ход пошли пантомимы и кривляние. Аккерман посмотрел пару минут и отвернулся. Рей такого хамства не оценила. Она тут старается. На нервы капает. А этот бумажки перебирает. Повторяться с игрой на миске ей не хотелось. Поэтому она начала возить отодранным от лавки гвоздём по поверхности. От скрежета из ушей шла кровь. Отличная музыка. Идеальная. Её надзиратель опять же не оценил. Не угодишь этим критикам. Гвоздь отобрать не смогли — Леви, видимо, никто ключа от камеры не выдал — опасались, должно быть, что он её удушит. Видя вздувшуюся венку на виске, она скалится — не зря опасались. — Ебанутая, — Рей на такое оскорбление поднимает один средний палец, хотела и второй, но забинтованная рука всё ещё болела и будет болеть еще пару месяцев. Аккерман сжимает кулаки. Его взгляд метался по коридору в чётком поиске, чем бы её ебнуть. Рей этого только и ждёт. Она потом покажет синячок Эрвину и пошлёт его нахуй с разговорами ещё на недельку. Нет, они могли бы уже вытащить свои щипцы и дыбу, но они ещё пытаются по-человечески. Как смешно, что нелюди ебаные хотят мирного разрешения конфликта. Ха-ха. Рей шутку юмора не оценила, тащите следующую. А Рей находит металлические цепи — для устрашения оставленные. Но громыхали они! М-м-м… Сказка. Солдатик смывается через полчаса. Стоило двери закрыться, как открылся её рот. — А что такое осень? Это небо! — заорала. Классика. Пусть просвещаются. — Осень в небе! Ждут корабли! — продолжает, — Осень тёмная даль! Мячик всё летит к потолку, всё падает в ладошку. Раньше у неё доминантной была правая. Но она пару раз её растягивала, пришлось поднять левую на сносный уровень. Почерк был, правда, лютым, но зато теперь она комфортно использовала обе руки, что было просто прекрасно — надо же себя чем-то занять, пока она просвещает местных. Рей переходит на КиШ и Кино, вспоминает Пикник. Не забывает Квинов. Завершает концерт сегодняшнего дня Кипеловым. — Я свободен! Словно птица в небесах! — хлеб доедён, вода из ведра выпита, — Я свободен! Я забыл, что значит страх! В горле першит от столь непривычно долгого использования, так что она решает закончить на этом. Тишина такая звенящая. А внутри так мягко и приятно. Рей не знает, насколько её слышно из этого подвала, но за день заткнуться её просили двенадцать раз. Завтра надо бы поднять эту цифру до пятнадцати. Её репертуар как раз нескончаем, вечен. Рей ещё года два назад начала выписывать песни из памяти, чтобы было чем себя занять. Она избегает песен, которые ну совсем уж сквозят современностью и двадцать первым веком, а если кто спросит про песни, то она может гордо говорить, что в ней умер поэт. И пусть попробуют доказать. Последующие дни проходят схоже. Лежит себе да горланит, иногда, когда к ней кто-то спускается, то приходится играть на сподручных инструментах. У Рей, как и у любого исполнителя, есть небольшая, но программа — не просто так же глотку надрывать, верно? Каждый день новая тема. Первый: классика. Второй: барды. Третий: ведьмовские песни. Четвёртый: всякая похабщина. Рей улыбается, рассказывая страшные истории о зверях, которые обязательно догонят, о монстрах, которые сожрут и не подавятся. О ведьмах, которые радостно проклянут обидчиков. Рей поёт, вкладывая всю свою несуществующую душу, устраивает концерт одного актёра, играет в человека-оркестр. Развлекает невидимую публику целые дни. А ночью забивается в угол, как можно дальше от окна. Не может отвести взгляд от небольшого проёма, в который мог заглянуть титан, а потом прорыть землю, чтобы добраться до неё. Камера закрыта, она умрёт. Не сбежит, не укроется, останется здесь, вжимаясь в ржавую решётку, пытаясь избежать участи стать закуской. Рей учится спать с открытыми глазами, с лёгкостью проваливается с этой, казалось бы, простой задачей, несколько раз за ночь проверяет, действительно ли закрыта эта проклятая камера. С паникой понимает, что закрыта, но всё равно продолжает проверять. Поэтому дома она никогда дверь и не запирала, оставляла себе призрачный шанс на побег. Как выяснилось — стоило бы. Как выяснилось, ей действительно стоило закрывать эту ёбаную дверь и иметь ещё три-четыре способа свалить, кто же знал, что два — это мало и для слабаков? Рей развлекает шушукающихся солдат четыре дня, собирает зрителей рядом со своей камерой. А вот на пятый день она меняет программу. Пятый день был деморализующим, он был о-со-бен-ным. За дверью в тюрьму была толпа, она слышала возню солдат, слышала, как вчера они гоготали с её песен, слышала, как их гоняли прочь. Сегодня она не орёт, не надрывает связки, Рей почти шепчет, вкрадчиво поёт, еле слышно, чтобы им пришлось вслушиваться в слова, понимать тихий заложенный в её песни смысл. И, конечно, до неё доносится оглушительно громкий скрип двери — им хотелось послушать, совсем немного. — Я солдат, — эту надо петь душевно, не в самодельный из металлической кружки мегафон, а собственным голосом, — я не спал пять лет и у меня под глазами мешки. Это, кажется, была их с мамой любимая песня. Вроде они всегда орали её, когда в машине ехали. Рей плохо помнит, как она проводила время со своей семьёй, она в принципе почти не помнит их — вырезала из памяти, как хирург вырезает опухоль. — Я солдат, — продолжает, слышит тихие перешёптывания, — мама, залечи мои раны. Рей понимает, какого этим ребятам. Всё, что ей нужно — это надавить в самое больное. Оставить их без шансов на надежду. Надежда — такая забавная штука. Забери — и человек посыплется. Сразу, моментально, с крайне паршивым шансом собраться вновь. С Рей пару раз было — и с каждым разом собирать себя всё сложнее и сложнее, зазубренные осколки режут руки, больше не встают на место, Рей самой себе напоминает комок из острых шипов, которые ранят каждого, кто подходит к ней близко. Поэтому за надежду она больше не цепляется. А эти малыши? Надежда ведь всё, что у них есть. Надежда и слова их безгрешного Командира, который им заместо Бога, отца и матери, который ведёт их в будущее с такой верой умопомрачительной, что сложно не уверовать в его крылья и нимб над головой. Если бы Рей была религиозной, то посчитала бы, что Эрвина творили по образу и подобию Самаэля — Несущего Свет. Как иронично, что ангел пал и стал дьяволом, да? …я герой, скажите мне, какого романа… Забери одно — посыплется и второе. Понятное дело, что за один вечер она этого не сделает, она не уничтожит столь чётко выстроенный образ Эрвина, который людей за собой на смерть ведёт, может, маленькую трещинку умудрится сделать. Хотя… дайте ей недельку — и тогда у вас будет целый отряд будущих трупов. Рей не жадная — отчаянием может наделить всех и сразу, ей не жалко. Её губы складываются в паршивую ухмылку, она смотрит на лестницу, ведущую на свободу, не мигая, ждёт-ждёт-ждёт. Эрвин Смит — очень умный мужчина — должен понимать, что она делает. Она вспоминает самые грустные, самые душевыворотные песни, те, которые до слёз доводят. Рей не скупится на боль, не скупится на отчаяние. Вспоминает времена, когда пела военные песни в хоре. Ворошит память, доставая песни о смерти, расставании и боли потери. Приоткрывает занавес для солдат, слушающих её слова. Вас ждёт смерть. Ничто. Небытие. Вы умрёте. И оставите после себя только горечь скорбящих. Она жестока. Знает это. Но будучи мягкой за стенами не выжить. Рей берёт свою руку и ворошит всё самое плохое в чужих душах, вставляет раскалённый до бела прут в гноящуюся рану и поворачивает по часовой стрелке, желая выбить стоны и вой. Ласково улыбается. Скольких из них она убила своими словами? А убила ли? Может, Эрвин успеет их реабилитировать перед новой экспедицией, а может, она переоценивает свои таланты и её песни ни черта не могут и не значат. Скорее последнее: словами, конечно, можно и вдохновить, и до самоубийства довести, но не за один жалкий вечер. — Погода становится теплее, а он всё коченеет… — да, этой песней можно их и спровадить прочь, — четверо мужчин в форме везут домой моего солдатика… Всего лишь слова горюющей матери мёртвым солдатам, всего лишь правда о том, кем они могли бы быть, если бы выбрали иной путь. Она не допевает — останавливает на полуслове, когда слышит тихие извинения и гулкие тяжёлые шаги. Дверь открылась через секунду полностью. Она чувствует, как губы разъехались в усмешке, отдаваясь болью в скуле — лютой, сильной болью. И кто же к ней наведался в такой поздний час? Пока что слышны только шаги, но всё равно Рей старательно делает вид, что пела не она и вообще! Посмотрите на ее честное лицо и белый пушистый хвост. У вас могут быть сомнения? У бледного, с тёмными мешками под глазами и уставшим взглядом Эрвина Смита были не только сомнения. А ещё подозрения, опасения и беспокойства. Неужто это она ему спать не даёт? Ха. Да она, мать его, хороша. Одного довела без слов, второго — даже не видя. — Я могу узнать, почему солдаты столпились у входа в карцер? — он выглядит таким заёбанным, словно его выдернули из постели. Какая же прелесть. Как вкусно. Она готова смотреть на этого человека в таком состоянии вечность и дольше. Рей пожимает плечами, принимает крайне невинный вид и указывает на опухшую скулу. А потом ещё и проходит пальцами по синяку на шее. На всякий случай хлопает глазками, словно это кого-то убедит в её невинности. Кто? Она? Да вы что! Она бы никогда. Всё портит цветущая на губах усмешка. А ещё злобный взгляд. Эрвин усмехается себе под нос. Поправляет халат с оттопыренными карманами. Судя по виду, вытащили его действительно из постели. Рей с интересом наблюдает за происходящим, за тем, как он садится прямо напротив неё. — Я поражён вашим репертуаром, — он достал из своих карманов два бокала и бутылку с вином, — за пять дней на протяжении восемнадцати… часов — петь и ни разу не повториться. Ого. Умно. Она нормально не ела неделю, её и с пары глотков крепкого увезёт. Рей сползает со своего места, старается не думать об окне за спиной, фырчит, присаживаясь напротив. Какой вечер прекрасный: вино, свечи… романтика. Одна проблемка. У неё непереносимость алкоголя. Не сильная — пару бокалов (в её истощённом состоянии пол) выпить сможет, а вот потом ей… Как там говорят?.. Капец котёнку? Ну вот, её можно будет закапывать в сырую землю. По крайней мере так её пугала мать, и у Рей никогда не возникало желания проверять её слова. Может, женщина и наврала, а может и нет. Кто знает. Сейчас она точно не в настроении экспериментировать на себе. Понимал ли Эрвин, что даёт ей буквально выход из этой камеры? Конечно нет. Сыграет ли она на этом? Конечно да! — Откуда вы знаете столько? — он откупоривает бутылку, раздаётся лёгкий аромат, что-то цветочное, кажется. Она никогда не была сильна в винах. Да и пила крайне редко. Звук наливающейся жидкости заставляет невольно улыбнуться. Ей так нравится этот звук. Такой приятный, успокаивающий. Она протягивает руку к бокалу, смотрит, как плачет вино. Хорошее достал. Дорогое. Усмешка на губах мерзкая. — Надеюсь, вы не планируете вылить его мне в лицо? — улыбается мужчина. — Будет жаль переводить такое хорошее вино на подобное. Красивый. И такой ублюдок. Рей даёт жидкости раскрутиться в сосуде, наблюдает за всполохами огня в бордовом водовороте. Завораживает. — Обещаю не спрашивать ничего, касающегося ваших записей или вашего преследователя, — хочет втереться ей в доверие, — так что можем сделать вид, что вы можете говорить, мисс. Она хмыкает. Знает его план: отобрать у неё всё, а потом возвращать, так словно они ей честь оказывают. В итоге она благодарна им за возвращение своих же прав и свобод. Спасибо, с сюжетом знакома. Она очень любила Красавицу и Стокгольмский синдром в детстве. — Знаете, что смешно, — произносит хриплым голосом, — у меня непереносимость алкоголя. Он для меня как яд. Считайте это забавным проклятием. Она поднимает взгляд с бокала на лицо мужчины, улыбается, щуря глаза, словно говорит ему наизабавнейший факт. Шутку, словно не сказала ему, что может и умереть. Лицо — маска. Лицо бледное, серьёзное. Пытается понять, блефует ли она. Рей раньше любила играть в мафию и покер. А ещё она пиздеть умела так, что сама не знала, где начинается ложь, а заканчивается правда. — И один этот бокал вполне может стать моим последним, — по-доброму тянет губы всё шире, словно была чеширским котом, не обращает внимания на боль в щеке. Плащ её лежит забытый на кровати. Он мог видеть её лицо, мог видеть паскудство во взгляде. — В вашей сумке мы нашли пару бутылёк… — Знаете, какая смерть самая приятная? — ей плевать, что он говорит, — смерть во сне, в эйфории. Рей подносит бокал к губам, хитро щурится и начинает делать медленные, тягучие глотки. Смотрит прямо в ошарашенные голубые глаза, пытается понять, что он сделает, что же он сделает. Тик-так, Эрвин Смит, твой источник информации и сдохнуть может. Вкусное вино. Сладкое. Крепкое. Дурманюще ядовитое. Действительно ли она правильно рассчитала? Вдруг и полбокала для неё много? Не страшно, проблюётся, когда он уйдёт. Эрвин Смит так запаниковал от мысли, что она могла откусить себе язык, а тут — смерть. Без языка хоть сделать что-то можно. А смерть? Смерть окончательна. Смерть не обыграть, не обхитрить, информацию из трупа в этом мире не вытянуть. Слышится звук открывающейся металлической решётки. Она запрокидывает голову, чтобы одним глотком допить содержимое. Не успевает. У неё выбивают алкоголь из рук. Раздаётся звон. Рей лежит на спине, смотрит в поразительно живое лицо Эрвина Смита. Голова немного болит от резкого столкновения с полом, плечо сводит от боли, приходится прикусить язык, чтобы не застонать. — Вам так идёт паника, — губы сами собой разъезжаются в злом оскале. Но каким будет отчаяние? Таким же сладким на вкус, как вино? Рей очень хочет узнать ответ на свой вопрос. Эрвин борется с желанием её придушить или как-то ещё причинить вред, может, хорошенечко побить головой о пол, чтобы мозг на место встал. — Вы умереть хотите? — тихо спрашивает. Он правда думает, что активно, да даже пассивно суицидальный человек выжил бы за стеной? Из неё вырывается хохот. Она не сдерживается, смеётся ему прямо в лицо, хохочет так громко, что уши закладывает, так, что из глаз брызжут отчаянные слёзы. — Разве не вы только что предложили мне выпить? — она склоняет голову, начинает громко икать. Чувствует лёгкое опьянение. Её слова — намёк. Её слова — угроза. Он только что случайно чуть не лишился своего источника информации. По своей же ошибке. И сколько таких ошибок он совершит? Сколько раз он почти убьёт её? А если действительно убьёт? Рей хмыкает. Словно она позволит. Но ему стоит задуматься. — Я на тебе как на войне, — усмехается, вспомнив строчки, — а на войне как на тебе. Но я устал, окончен бой, беру портвейн, иду домой… Она смотрит прямо в чужие глаза. Видит отражение себя в зрачках. Видит худое лицо, жуткую улыбку и блеск украшений в свете масляной лампы. — А мы живём, а нам с тобой повезло — назло, — заканчивает она. Смит всё смотрит. Что увидеть хочет? Адекватность? Как жаль, что адекватность сдохла первой. Или это была её вера в лучшее? Рей тихо смеётся. Нелепая ситуация, абсурдная, глупая. — Вы, кажется, собирались спать, Командир Разведотряда Эрвин Смит, — прикрывает глаза. Она упала ровно больным плечом на свой самодельный мегафон. Боль всё струится по телу. Отрезвляет. — Кто вы такая? — думает, она дошла до кондиции. — Ваша карма, — ей нужно приложить усилие, чтобы сесть, боль прошлась пульсацией, — какие же у вас грехи, а, Командир Разведотряда Эрвин Смит? Жуткие, видимо. На секунду она позволяет стиснуть зубы от боли в плече и скуле, а потом опять начинает улыбаться. — Я бы хотела отойти ко сну, — намёк был понят. Эрвин встаёт с пола, отряхивается и выходит, не забыв запереть дверь и забрать бутылку. Он идёт к выходу, пока Рей забиралась на свою постель. — Командир, — произносит она, — в следующий раз, когда захотите напоить меня для добычи информации, позаботьтесь о еде. В таком случае я смогу, не боясь за жизнь, выпить хоть бокал. Это считать за 3:0 или 4:0 в её пользу? Рей укрывается покрывалом, заползает в свой угол и прикрывает глаза. У неё просто прекрасное настроение.

***

Рей смотрит на врача, врач — на неё. Рей забавы ради клацает зубами. Врач, видимо, тоже забавы ради вздрагивает и опасливо посматривает на Командира, который стоял в углу, скрестив руки и наблюдая за развернувшимся перед ним цирком. Эрвин Смит явно перепугался вчера настолько, что стоило ей только лечь спать с рассветом, как её разбудил звук открывающейся двери. Судя по положению солнца, проспала она около часа, может, чуть меньше, и пребывала в крайне паршивом настроении. После того как она отошла от хлороформа, чуткость сна ей вернулась, и, слава Богу. К сожалению, эта чуткость против Аккермана не работала. Ходит так тихо, что иногда забываешь, что он рядом. Жуткий типчик, крайне нечеловеческий. Рей посмотрела на Эрвина и оскалилась как голодный волк, на её кривляния он закатил глаза. — Нужно проверить ваши травмы, — только и бросил, продолжая сверлить её взглядом. А ещё удостовериться, что она не привела угрозу наложить на себя руки в действие. От вчерашней домашней уютности не осталось и следа. Рубашка застёгнута под горло, брошь расположена идеально по центру, волосы зализаны назад. Идеальный командир, идеальный пример для подражания. У Рей пальцы подрагивают от желания испоганить его, замарать грязью. Сбить этот нимб с головы. — Ох, — Рей хихикнула, перекинула ногу на ногу и слегка отклонилась, крайне мягко проворковала, — отказываюсь. Ваши криворукие лекари меня не интересуют. Хотите удостовериться, что с моими травмами всё в порядке, то подайте вон ту сумку, которая так сиротливо лежит в уголке. Её сумку. Её сумку с её припасами и медикаментами, которую принёс Эрвин. Врач на сказанные слова крайне возмущённо задрал голову, а на её насмешливый взгляд нахмурился и покраснел от злости. Его волосы забавно встали дыбом, а из ушей, казалось, прямо сейчас повалит пар. — Смею заверить… — Не смейте и не заверяйте, — пакостливо вставила, но Смит просто продолжил: — …что доктор Шварц прекрасный специалист, — специалист был с сединой, довольно опрятный, чемоданчик рядом стоял, он даже в халатике был чистом. Это не их полевой врач. Тому парню она бы и смотреть на себя не дала. Видела его работу. Мясник. Не сказать, что у него был выбор, всё же около средневековье. Они даже руки не моют перед тем как подойти к открытой ране, что говорить о дезинфекции бинтов и инструментов. Они и про заболевания, передающиеся через кровь, не слышали. Этот рассадник инфекции, которого по ошибке зовут доктором, она к себе не подпустит. — Войдёт — и откушу ему пальцы, — показала ряд ровных зубов, хищно облизнулась. Эрвин хмыкнул, кивнул чему-то своему. — Вас должен осмотреть врач, — давит, смотрит с интересом, хочет понять, что она сделает. Рей улыбается ему так ярко, как может, хочет выглядеть как ядовитая гадюка, разинувшая пасть перед укусом. Ой затейник, ой мудак. — Да, а людей ваших святой дух лечил, — он затребует видеть, что она делает, а она и не подумает ему отказать. Она это знает, сумку он не просто так принёс, стоит в уголочке и от интереса чуть ли не скачет тоже. Его гложет любопытство. Ему до трясучки интересно. Бедненький, тяжко, наверное, иметь такой невероятный источник информации в доступе, а получать только посылы на хуй и хохот. Дайте Рей сотрёт слёзки с глаз. Ублюдок. Она скалит пасть шире, подавляет тихое рычание. Её грёбаная привычка опускаться до животного во время стресса, выработанная жизньём в звериной шкуре на протяжении долгого почти года. За стеной это спасало ей жизнь, здесь это может привести к наморднику. Рей сумасшедшая, но безобидная. Даже угроза пальцы откусить всерьёз не воспринимается. Стоит так оставить. С животным и ведут себя иначе. На цепь сажают, а вот судьбу Эрена или Леви ей повторять ой как не хочется. Мальчик вообще у них со сбруей сидел. Её зубы заранее крошатся при мысли о подобном отношении к ней. — Сумку, Командир Развед Отряда Эрвин Смит, — ни грамма вежливости, ни грамма почтения или же доброты, — я же вижу, как вы трясётесь в предвкушении. Мужчина тепло улыбается, подходит к углу, в котором лежала сумка — старая, дряблая, раза три перешитая. Но она самая удобная из всех, что у неё была, созданная буквально её руками. Эрвин поднимает её с лёгкостью, перекидывает через плечо, достаёт ржавый ключ, открывает дверь камеры. Рей не нравится, что он входит в камеру и садится напротив неё, а не просто оставляет её вещи и уходит, чтобы последить за представлением, не нарушая то, что она посчитала своей территорией. Рей вообще доводит до ручки то, как её личное пространство нарушают. Она хмыкает, протягивает руку. Просить не собирается, будет ещё унижаться. Словно это его милость — вернуть ей её вещи. Высокомерный мудак. Уб-лю-док. Тварь. Рей может вечно придумывать ему оскорбления, может целую книгу написать и ни разу не повториться в своих проклятиях. В тишине раздаются её смешки, лёгкий шёпот пожеланий смерти на неизвестном ему языке. Пожеланий мучительной смерти, пожеланий пройти через ад пару сотен раз. А ещё — обещания самой эти угрозы привести в реальность. — Опять со своими Богами говорите, — утверждение, ни грамма насмешки, он словно принимает условия её шизы. — Молюсь за ваше благополучие, Командир Развед Отряда Эрвин Смит, — улыбка абсолютно лживая. Его тоже. Он щурит свои голубые глаза, появляются эти забавные утиные лапки-морщинки, он склонил голову, напоминая непоседливого мальчишку, который влез в кабинет отца. Рей легко признаёт его красоту, тут нужно быть совсем уж дурой, чтобы отрицать то, что Эрвин Смит красив как Дьявол. Сумка ложится перед ней. Между ними слишком мало места, всего полметра, может меньше. И это отвлекает её. Рей поджимает губы и тянется к шнуркам. Левой рукой развязывает завязанные не ею узлы и хмурится. Её рука непроизвольно сжимается, глаз, кажется, дёргается в раздражении. Уёбки. Твари. Они всё испортили. У неё была ебаная система. У неё был порядок в сумке, она не просто так все ремешки пришивала. Блять, её бинты больше не стерильные, её инструменты тоже. — Криворукие идиоты, — прошептала она. Рей хочет запустить сумку в чужую рожу, хочет этими инструментами вскрыть тупую черепушку. Пальцы у неё всё же трясутся. — Вы так хотите обо мне узнать, о моих методах, — злобно щурится и старается не рычать, старается не запустить когти в чужое пустое лицо, — но только и делаете, что невежественно тянете свои руки куда не стоит. Воцаряется тишина, только её тяжёлое дыхание можно расслышать. Рей вытаскивает свои вещи. Всё вскрытое, всё кем-то потроганное. Брезгливые умирают первыми, — напоминает себе, повторяет раз за разом. В ней борется с отвращением, с брезгливостью. Проигрывает и то, и то. — И не смейте заикаться о том, что я могу вас, ублюдков, научить, — опередила мужчину, заметив, как он открыл рот. Очаровательная улыбка. Рей выдыхает, одной рукой неудобно — как же неудобно — вытаскивает всё, только усмехается на отсутствие её блокнота с записями и рисунками. Рисовала она пейзажи — это хуйня, им ничего не скажет. Да и рисовала она паршиво. Бутыльки со спиртом были нетронуты. Она честно говоря думала, что после вчерашнего Смит их вытащит. Её бесит вся эта ситуация. Не бесит. В ярость приводит. Убила бы, если б не последствия для мира. Рей начинает неуклюже расстёгивать рубашку, нужно понять масштабы ебанного решения Аккермана. Смущения нет, смущение сдохло где-то в муках. — Ни стыда, ни совести, — насмешливо бросает, когда Смит продолжает на неё смотреть. Доктору хватило такта отвернуться. Эрвину — нет. Хорошо хоть помощь не предлагает. Рей берётся за ножницы, срезает бинты с повреждённой руки. Дважды повреждённой. Оставляет только повязку на запястье. Больше всего она переживает за порез. Температуры не было, но она и первую неделю не помнит, кто знает, что с ней происходило. Рей не просит многого — просто чтобы гноя не было. Рубашка спадает вместе с бинтами, открывает вид на майку, в которой она обычно спала. Грязную, покрытую бурыми пятнами. — Здесь не всё, — хохочет она, когда не замечает дубликаты своих мазей, — воровать некрасиво. А ещё похищать, мародерствовать, удерживать против воли. Список бесконечный. Рей срезает лямку у майки. Начинает аккуратно ощупывать плечо и лопатку. Горячая кожа и боль при каждом прикосновении, сустав явно опух. Красота, ничего не скажешь, просто прелесть. При каждом разряде боли Рей улыбается шире. Детская глупость, даже идиот поймёт, что ей больно, но дать этому ублюдку увидеть её лицо в агонии? Она скорее самой себе горло перережет. К счастью, не ощущает осложнений. Это хорошо. Пользоваться своей рукой она не сможет три месяца. А вот это хуйня собачья. В её мыслях только Аккерман с перерезанной глоткой, она зажмуривается и скрипит зубами, ногти царапают кожу, но не до крови, даже не до красных полос. Пальцами вскрывает баночку с охлаждающей мазью. Простое мятное масло только плотное и вязкое. Ей долго пришлось биться над загустителем, но в конечном итоге Рей смогла открыть велосипед. Прохлада такая приятная, что она почти стонет от удовольствия. Могла бы быстро сделать себе химический охладитель?... Она не помнит правильного слова. Докатились. Но вот она судьба людей, говорящих больше чем на одном языке, она удивлена, что это не происходит чаще на самом деле. Льда здесь нет, на дворе лето — какой лёд? Рей, конечно, могла бы искусственный сделать. Это не так уж и сложно, когда разбираешься в химии. Всего-то эндотермическая реакция. Но, право слово, кто ей даст здесь экспериментировать — и как она себе даст? Страдает она — страдают они. Она не жадная, особенно на такую мелочь как боль. Малейшее движение заставляет наворачиваться слёзы на глазах. Но нужно передвинуть руку в правильное положение, стиснуть зубы и причинить себе это полезное страдание. Майку придётся снять, а ещё её бинты заместо лифчика — всё равно они сбились и только доставляли неудобство. Она легко разрезает майку, берётся за лоскуты ткани под ними. Эрвин Смит даже не дёргается, с интересом рассматривает, следит как ястреб за каждым движением. Рей ему шанс даёт выиграть хоть один плюсик в её глазах. Их взгляды встречаются. Она усмехается и делает первый надрез, ведёт холодным металлом по рёбрам. Эрвин Смит решает выкинуть свой шанс в окно, предварительно расстреляв. Первый раз нагая перед мужчиной, но её это не заботит, есть вещи поважнее, да и в ней человека не видят, чего ей опасаться? Нарушения личностных границ? Очень смешно, словно он не плюёт на них с тех пор как узнал про неё. Рей вытаскивает испорченные бинты. Хоть какое-то применение для них. Бинтовать себя сложно, бинтовать себя одной рукой практически невозможно. Возится она непозволительно долго, забывает, что рядом с ней кто-то есть. По её ощущениям прошла пара часов. На деле — наверняка не более получаса. Пришлось потратить три мотка, выглядело всё криво и косо. Зато плечо зафиксировано намертво, грудь забинтована, так что она даже выглядит условно прилично. Она поднимает взгляд, но видит чужую спину. Совесть всё-таки имеется? Удивительно. У неё немного кружится голова. Наверное, связано с голодом, со стрессом и с тем, что она хочет сбежать отсюда на край земли. Работать в тишине приятно, ещё бы не слышать шумное дыхание врача. Вообще шум начал её раздражать, любой шум, не связанный с природой. Любой человеческий шум. Ей хотелось размозжить чужие головы, только бы не слышать криков, беготни и свиста УПМ. Рей собирается с силами, делает надрез на повязке на запястье. Выдыхает и позволяет бинтам упасть. Рана красная, воспалённая, имеет маслянистый блеск по бокам, что и не дало бинту прилипнуть намертво, она принюхивается, но запах уже успел пропасть, так что что это за мазь — она определить не могла. К счастью, гноя не видно. Лёгкий белёсый налёт, но ничего совсем уж ужасного. Она вскрывает один из пузырьков со спиртом. Ей нужно промыть руки перед тем, как она начнёт хоть что-то делать, потом смочит бинты, наложит новую повязку. Повезло, что неглубокий порез. Шрам будет неприятным, но не более. За запястье её хватают, несильно сжимают. Он с лёгкостью обхватывает руку, кости у неё всегда были тонкими. А у Эрвина слишком длинные пальцы и большие ладони. Рей поднимает на него свой раздражённый взгляд, скалит зубы, показывая, что если он не уберёт свою лапу, то она ему в глотку вопьётся. Одно дело — сидеть на расстоянии вытянутой руки и другое — касаться её без разрешения. Смиту явно не понравился запах алкоголя. — Руку уберите, — Рей опасно щурится и дёргает свою конечность, он отпускает, оставляя неприятный жар и сухость от прикосновения на коже. Свои действия не объясняет, только шепчет на русском тихие проклятия, словно это её милые заклинания и мольбы к несуществующему богу. Разминает запястье, пытается стереть ощущение мозолистой шершавой ладони. Получается паршиво, фантомное прикосновение всё остаётся с ней, как иголочки кактуса под кожей. Рей льёт спирт прямо на рану, щиплет пиздец, и по-хорошему так делать не надо, но ей немного похуй. У неё нет кипячёной воды и стерильных инструментов. Она аккуратно промоченной марлей стирает лишнюю кровь, мягко проходит по краям раны. Мусор кидает прямо под ноги, потом уберёт. Сейчас она хочет закончить, а потом лечь спать. Забыться в беспробудном сне и больше никогда не иметь дел с Разведотрядом. Леви Аккерманом. И Эрвином Смитом. И с этим миром в целом. Белый бинт ложится так просто, с такой лёгкостью. Рей ощущает усталость. Откидывает голову на полку, которая почему-то звалась кроватью. — Представление окончено, — жёстко произносит она через секунду, — вы за билет даже не заплатили, так что имейте совесть уйти. Она прикрывает глаза, старается держать улыбку на губах. Никакого движения. Только шумное дыхание врача. И что он здесь делал всё это время? В стенку смотрел? Или Эрвин надеялся, что он сможет посмотреть на то, что она делала, и понять, для чего каждая махинация и действия, которые она сопровождала словами на чужеродном языке? Это даже стало привычкой, которую она старательно взращивала, так было проще играть роль двинутой ведьмы. Шорох ткани заставляет приоткрыть глаз. Эрвин Смит стоял в простой хлопковой футболке, слишком близко к ней. Ей не нравилось, как он наклонился, чтобы накрыть её сверху своей рубашкой. Всё ещё стоит, смотрит сверху вниз, открыто улыбается. Гордится, должно быть, своим незамысловатым жестом доброй воли. — Предпочту новую, — здесь было достаточно тепло, чтобы она сидела просто в бинтах. Её коробит от возможного ощущения чужого присутствия на своей коже. Это почти доводит до тошноты. — Принесу вечером, — на его слова она щурит глаза, комкает в руках заботливо положенную на неё ткань. — Так представление понравилось? — хохочет, кидает рубашку обратно в мужчину и улыбается, — вам не идёт благородство, Командир Развед Отряда Эрвин Смит, прекратите играть в честь. На оскорбление мужчина не реагирует. Складывает рубашку, кладёт рядом с ней. Рей не реагирует. Хочет оставить свою вещь в камере — пусть. Всё же это не её дом. Её дом они забрали, разнесли до основания, пригласили волков. Эрвин поднимает её вещи, убирает обратно в сумку. Конечно, он не оставит то, что принадлежит ей. Заберёт всё, пока ничего не останется. — Вы правда думаете, что забрав у меня всё, а потом выдавая обратно краденое, я к вам положительными чувствами проникнусь? — мужчина закрывал клетку. Рей словно зверь в зоопарке. Прав и свобод у неё примерно столько же. — Я могу дать вам больше, чем вы имеете, — Эрвин смотрел серьёзно, с такой уверенностью в глазах. Словно он не выкинет её, стоит стать бесполезной, словно он не убьёт её, если так будет выгоднее. Рей не обманывается, не позволяет себе проникнуться к нему положительными чувствами. — Очень просто дать больше тому, у кого ничего нет, — она садится прямо, тянет губы в гнусной усмешке, — но стоит помнить, что тем, у кого ничего нет, — терять тоже нечего. Угроза. Тихая и мягкая. Почти незаметная. Улыбка у Смита натянутая, взгляд жёсткий. — Вам есть что терять, — возражает он. — Жизнь? Так и она мне тоже не принадлежит, разве нет? — Рей медленно встаёт, морщится от боли в теле. Она ступает босыми ногами по холодному камню, приближается прямо к решётке, задирая гордо голову, чтобы продолжать смотреть ему в глаза. — То, что всё ещё моё, — вашим не станет, — доверительно шепчет, склоняя голову, волосы в пучке неприятно дёрнулись. Между ними пара сантиметров, не более. Только железная решётка не даёт ей сократить это расстояние и сжать свои пальцы на его горле. — Командир Развед Отряда Эрвин Смит, — называя его со всеми регалиями, возводит между ними непомерную стену. Высокую, нерушимую, сделанную из алмаза и шириной в километр, — вы с такой гордостью носите Крылья Свободы на своей спине и с такой поразительной лёгкостью отнимаете свободу у других. Не кажется ли это вам смехотворно лицемерным? Поджал губы. Ему не нравятся её слова. Смит мечтает подарить людям свободу, жизнь без страха и сожалений, хочет увидеть, что скрывается за стенами, познать мир, привести человечество к правде и процветанию. А она тут с такой лёгкостью топчется на его идеалах. — Или вы из тех людей, которые играют в Бога и считают, что непогрешимы и имеют право вертеть судьбами других как им захочется? — она лукаво тянет, наклоняется и смотрит снизу вверх. — Вы говорите жестокие слова, — отвечает, смотрит прямо в глаза, пытается её разгадать, да? Изучает. Кружит вокруг Рей как коршун над умирающим и ждёт, когда она сдастся, и он сможет распотрошить её тёплый труп и покопаться в костях и органах. — Что хуже? Жестокие слова или жестокие действия? — Рей делает оборот вокруг себя, словно срываясь в танец, театрально разводит рукой и хихикает. Театральность — часть её натуры теперь, часть, которая появилась поразительно быстро. Эрвин Смит оставляет её без ответа.

***

Рей обожает дождь. Любит тихо сидеть и слушать стук капель. Смотреть на ливень, на то, как он размывает мир до простых цветов и фигур, до аморфного пейзажа. Рей и раньше дождь любила — с лёгкостью засыпала под его колыбель, радовалась буре, хохотала с громом. Танцевала вместе с каплями. С детства любила. Она вообще воду любит. Любит безмятежность, которую она дарит, любит невесомость и холодные объятия. Иногда Рей мечтала нырнуть в глубину и научиться дышать, чтобы никогда больше не всплывать на поверхность. Теперь же дождь — её спаситель, её друг, защитник. Она смотрит на то, как капли разбиваются о тонкий ободок окошка, заворожённо смотрит на струящуюся по камню воду, слушает песнь ливня. Рей с ногами забралась на полку-кровать с жёстким матрасом, тонкой подушкой и колким покрывалом. Ноги прижаты к груди, голова лежит на коленях, почти не дышит. Ей нужна передышка. Всего на пару часов. Всё же мир у неё вокруг Эрвина Смита и Леви Аккермана не крутится. Рей ненавидит тихие дни, ненавидит всей своей душой. Во время тихих дней появляется время думать о чём-то кроме выживания, о чём-то кроме способа не умереть сегодня-завтра-через неделю, появляются воспоминания. Те, которым лучше остаться на дне, в бездне-темноте. Рей не человек, не видит себя им. В понятии её мира — она монстр, тот, кого нужно запереть, скинуть клетку в воду, а ключ переплавить во что-то прекрасное. В понятии этого мира — кто она, понятия не имеет. Может, тоже тварь. А может, человек. Не думает об этом. Не думает о карих безжизненных глазах, об убийствах, о крови на её руках, — Рей выживает, и это самое важное, остальное её не касается и волновать не должно. Рей закрывает глаза, поёт себе под нос песни. Чисто для себя и никого другого. Плащ на плечах почти не согревает. Ей довольно холодно. Но надевать рубашку Смита — она отказывается, даже касаться её отказывается, словно одежда была безумной гадюкой, что цапнет за руку и пустит яд прямо в вену. Вокруг белой ткани — зона отчуждения. Даже не смотрит туда лишний раз. Периодически тихо смеётся, заполняет пустоту между песнями. — О чём эта песня? — Она не вздрагивает, слыша голос Леви, не дёргается, только перестаёт дышать на секунду. Мужчина сидел так тихо, что она и забыла о его присутствии. Кажется, Смит всерьёз подумал, что она может наложить на себя руки. Смешной он, забавный. И такой ублюдочный. Рей столько выживала не для того, чтобы сдохнуть, хоть мысль умереть назло кому-то крайне притягательна. Она открывает глаза. Леви Аккерман отвлёкся от своего стола в окружении мусора — не могла же она оставить его совсем уж без внимания — он смотрел прямо на неё. В свете вечно дрожащей свечи черты его лица казались острее, болезненно худыми, с каким-то лихорадочным блеском во взгляде. Напоминает те времена, когда она его выхаживала. Тогда он тоже задавал вопросы, так же нагло, так же считал, что имеет хоть какое-то право на ответы. Рей тянет губы. Привычный оскал. Привычная маска. Уже болезненная часть её существа, разума, души. Что он спросил в этот раз? — О чём эта песня? — жёстче произнёс, вставая из-за стола. Песня? Что она пела только что? И чем его заинтересовали её песнопения? До этого он столь старательно игнорировал её существование. Да он тут и не для того, чтобы её допрашивать или составлять компанию. Леви — надзиратель. Что она пела? Хм. — Не думала, что ты что-то понимал в первую неделю, — хмыкает она, лукаво тянет слова, прижимая колени ближе к груди, — а вон, оказывается, даже запомнил что-то. Рей отворачивается, смотрит на окно, слушает дождь. — Ты пела её. Зачем? — Рубленые слова, очень по-солдатски. — Простая психология: вы буянили во время забытья, а я напоминала о временах, когда вы были в безопасности, — она встаёт, улыбается шире, ощущая боль в плече, ребячливо мотает головой, — в объятиях матерей, слушая колыбельные. Когда она оборачивается, то видит его столь омерзительно близко к решётке — она даже не услышала, как он приблизился к ней. Она могла бы подскочить и выцарапать эти серые глаза. Сдавить в своей руке. Но не делает этого. Рей ведь не буйная сумасшедшая, да и предпочтёт, чтобы вторую руку ей не ломали. — Но на тебе это не работало. Мамочка не любила тебя, да? — хихикает, наблюдает за сжимающимися кулаками. — Песенки не пела, в лобик не целовала, ты поэтому в такого ублюдка вырос? Или это потому, что она умерла, когда ты маленьким был? Не было у тебя шанса исправить ваши отношения. Не было шанса в человечка превратиться. Его челюсть плотно сжата, она видит, как желваки проступают под кожей, видит вздутую венку. Получает эстетическое удовольствие от складывающейся картины. Пьёт чужую ненависть и злобу как самое сладкое пьянящее вино, смакует ярость. Рей упивается его болью. Она шагает по камере, мычит слова под нос, злобно мерзко хохочет. Плащ за ней развевается, словно парус. — Ты говоришь слишком много, — ровный тон, лишённый эмоций, мёртвый. — И никогда не по делу. Рей марширует, выставляет прямую ногу вперёд, потом другую, дурачится больше, стучит по появившимся лужам ступнями. Радуется воде. — Тогда стоит перестать задавать вопросы, не находишь, солдатик? — она смотрит под ноги, хмыкает, делает пару оборотов, — или прекратить разговоры. В детстве Рей занималась балетом, историческими танцами, но это было так давно. Не думается ей, что что-то, кроме вальса и пируэта, вспомнит. Память — такая забавная вещь. — Ты не хочешь, чтобы мы прекращали разговоры, — такая явная угроза. Такая топорная. Рей смеётся, искренне, весело, задирая голову к потолку, смеётся, вторя ливню за её спиной. — Смешной ты, солдатик, — снисходительно тянет, — думаешь, я не знаю, думаешь, не понимаю… Говоришь такие забавные вещи, — она хихикает себе под нос, ощущая, как в жилах стынет кровь, — что первое? Будете кости ломать? С пальцев начнёте? Может, коленки сломаете, чтобы не сбежала, конечно. Или ногти выдирать будете? Ох, зубки выбьёте? Надеюсь, вы понимаете, что в таком случае мои слова вам не разобрать. Рей старается не дрожать, произнося эти слова, не даёт страху просочиться в голос. Надеется, что не подаёт им идей. Блефует. Надеется, что блеф дойстойный. Она только продолжает смеяться и кружить по своей камере. — А может, дыбу достанете? Или голландские сапоги? — Рей боится, что перечисляет то, что они действительно будут с ней делать. Рей не даёт себе остановиться, задуматься, не даёт себе размышлять. У Рей язык без костей, Рей просто говорит — и всё. Она не думает над словами. Не смеет. — Ты можешь облегчить себе жизнь, — Леви говорит осторожно. — Тогда я облегчу жизнь и вам, — Рей замирает, впивается взглядом в мужчину, смотрит на его бледное лицо и улыбается, почти ласково, почти искренне, — а вот это мне не по душе. Леви поджимает губы. Смотрит мимо неё, тихо усмехается, опускает взгляд. И что в его голове происходит? О чём думает? — А у ведьм есть души? — его вопрос заставляет хохотнуть. — Есть, у всех есть души. Даже у камня или дождя. Есть и у титанов, — её слова ему не нравятся, но как же ей откровенно плевать. Ее слова ложь почти во всем. Так словно играет в одну ложь и две правды. Воцаряется молчание. Слышится ливень — сильный и такой родной. Ливень напоминает о мире без страха, без борьбы, об уютной комнате и мерзкой кошке. Рей хочет закрыть глаза и раствориться в этом звуке, дать себе возможность, шанс почувствовать себя в безопасности. Но что такое безопасность? Простая и глупая иллюзия. — О чём песня? — Рей медленно моргает, вновь переводит взгляд на Леви. И чем его так песня зацепила? Сучья рожа, колкий взгляд, тонкие губы. Смотрит снисходительно — как на дурочку или ребёнка. Это он на всех так смотрит или Рей особенная? — Это колыбельная, — улыбнулась, — колыбельная для умирающих. Она прикрывает глаза, сосредотачивается на словах, переводит их в голове на другой язык. — От края до края небо в огне сгорает, — начинает тихо, заставляя вслушиваться, — засыпай, на руках у меня засыпай, засыпай под пенье дождя. Нет у неё голоса для песен, нет таланта к этому, но всё же поёт, всё же произносит слова, тянет ноты. Рей поёт — и по себе панихиду, по девушке, которая в аварии умерла. Глупо это. Себя хоронить, но, может, ей всё же стоит это сделать. Она замолкает, допев последние слова, отворачивается к окну, показывая, что разговор окончен. Меланхолия. Жгучая тоска грызёт сердце, тревожность поднимает голову. Внутри так больно и пусто. Щелчок двери не волнует, хоть и удивляет. Аккерману выдали ключик от её клетки — ей было интересно, зайдёт ли он сломать ей шею или нет. — Иди за мной, — Она усмехается, но как-то горько, набрасывает на голову капюшон и поворачивается, на губах у неё змеится усмешка. Выводят её на поверхность, ведут по безликим коридорам, Аккерман несколько раз проверяет, чтобы капюшон был на её голове. Видимо, боится повторить её ошибку. Здесь было тихо, ночь всё же. Это Рей предпочитает днём спать, а не наоборот. Темно. Немного холодно. Напоминает старый заброшенный замок с приведениями. Кажется, она придумала, как будет кошмарить их последующую пару дней. — У тебя пять минут, — Леви сдёргивает с неё капюшон, позволяет шагнуть под проливной дождь. Рей делает шаг, второй, третий, подставляет лицо холодным каплям — и наконец дышит полной грудью, улыбается, хохочет. Рей танцует, заставляет себя вспомнить движения, заставляет кружиться. Рей кричит — кричит громко и чётко, кричит, понимая, что титаны её не услышат и не увидят. Дождь всегда значил полную безопасность и свободу действий. Дождь она ждала больше всего, так как свой день рождения не ждала никогда. Её не волнует, испытывал ли к ней жалость Аккерман. Не волнует, что это могут использовать против неё, про воспаление лёгких и простуду тоже не думает. Это ничего не меняет. Его небольшой акт спонтанной доброты ничего не изменит. Потому что он не имел права отнимать у неё жизнь и как кость собаке кидать эти жалкие пять минут на свободе. — Я всё ещё желаю тебе смерти, — бросает она, проходя мимо Леви, ласково улыбается, смотря прямо в серые глаза, — всё ещё ненавижу. — Не сомневаюсь, — её отводят обратно. Рей оставляет под собой лужи, чувствует, как тело бьёт дрожь. Оно того стоило. Оно определённо того стоило.