Часть 14. Сожженные мосты

Рей смотрит на двух мужчин в её будуаре — всё ещё камере, но будуар звучит лучше, правда? В руках у неё простая кружка с водой, которой она доводит обоих. — Я… Рей делает глоток, громко и протяжно хлюпая, щурит глаза. — Мисс… Ещё глоток. — Ты… И ещё. — Прекра… И ещё. Аккерман как-то сказал, что она говорит много и не по делу. Теперь она молчит. Но им опять что-то не нравится. Странные они. Нелогичные такие. И чем опять она им не угодила? У Леви дёргается глаз. Смит на ребячество только смеётся, всерьёз глупости её явно не воспринимает. Рей пакостно усмехается, прячет улыбку за новой металлической кружкой и продолжает хлюпать, стараясь не обращать внимания на холод. Она всё ещё была в штанах и бинтах. В новых штанах — удивительно, но ей выдали одежду после прогулки под дождём, и она ждала её в камере, как и полотенце. Одежонка была жизнью потрёпанная, но Рей не жалуется: до тех пор, пока это никем не ношенная одежда, ей плевать. Да даже если и ношенная — если к ней не прикасались Эрвин или Леви, ей похуй. Новый глоток. Больше хлюпанья. Рей сидит на своей полке, скрестив ноги. Сколько они тут уже так сидят? Час? Наивные. Думают, что она воду допьёт? Ну, тогда они здесь до второго пришествия. Для неё тянуть время теперь — излюбленная забава: они так смешно пытаются заставить её ответить на вопросы. Рей же посылает их нахуй. Плечо болит нещадно, так, что ночью она не смогла уснуть. Будь у неё её мази, она бы облегчила себе страдания. Но нет, все её мази были у ебучего Смита — чтоб у него чесотка в причинном месте началась. Нет. Мелочно. Пусть в лесу его сожрут волки. Вот. Вот эта просьба вселенной ей понравилась больше. Так что Рей сегодня была в скверном настроении. Она продолжает хлюпать, перебивая чужие попытки заговорить, но, кажется, у кого-то нервы начали сдавать. Только потому, что она наблюдает за руками Аккермана, Рей успевает пригнуться, и подсвечник проносится над головой. Кружка с водой такого манёвра не выдерживает — содержимое расплёскивается по полу. Рей с кряхтением поднимает тяжёлый медный предмет и присвистывает: таким и голову проломить можно. Какой он неаккуратный. — Тебе бы валерьянки, солдатик, — хихикает она. — А то ты нервный какой-то. Скрип зубов — изысканная симфония для её утончённого слуха. — Мисс, давайте пройдёмся, — вроде и просьба, но так сквозит приказом. Рей хмыкает. — А давайте не давайте, — улыбается она. — Ну или без меня. У меня весь день так забит делами! Я не все стены осмотрела, не под все камушки заглянула, не все трещины посчитала! И это я ещё не вспомнила о тараканах, которым нужно придумать имена. Эрвин, как она и думала, слушать её не собирался — он уже открывает дверь. Всё. Пора мирных разговоров окончена. — Обещаю вернуть вас к вашим несомненно важным делам как можно скорее, — он протягивает ей руку. Рей просто спрыгивает и берёт свой плащ, игнорируя командира. Она бы надела рубашку, но ей нужна на пару размеров больше, чтобы застегнуть поверх перебинтованной руки. Хотя, с другой стороны, взгляды этих пуритан забавляют. Как же неодобрительно они косятся на голые плечи и видимые полоски живота! И самое прекрасное — то, как Рей на это плевать. — Раз обещаете, — насмешливо произносит она. Рей мягко проскальзывает в открытую дверь камеры, улыбается раздражённому Аккерману и поворачивает к лестнице. Плащ уже лежит привычным грузом на плечах. Она накидывает капюшон перед тем, как открыть дверь наружу. Справа стоит постовой. Её голова наклоняется вбок, а на губах расцветает очаровательный оскал. Рей машет мальчонке рукой. — Вкусно выглядишь, малыш. Может, отдашь мне свою печень? — Леви толкает её в спину, вынуждая двигаться дальше. — Грубо, солдатик. Нельзя лишать ведьму прелести человеческой печени. Или ты доброволец? Она готова поклясться, что мужчина закатывает глаза. Её ведут по тихому коридору. Изредка слышатся шепотки солдат, разговоры, смех. Рей это раздражает — бесит. Они громкие, не похожие на шорох ветвей в лесу, вой зверей. Ей приходится напоминать себе, что за стеной это нормально. Рей видит только пол и небольшую часть стен — либо она в капюшоне, либо с мешком на голове. Рей не будь дурой предпочитает свой мягкий плащик, а не вонючее нечто, которое держит в руках Аккерман. О, он явно был бы не прочь напялить это ей на голову и оттащить в сторону пыточной. Всё ещё тешит себя надеждой так и сделать. Она шлёпает всё ещё босыми ногами по холодному полу. Это у них план такой? Заставить её простудиться, а потом, в момент слабости, вытащить информацию? Ну удачи. У неё мозг во время болезни вообще не варит, и говорить она будет на родном языке, а не на третьем, околоразговорном. Они скорее добьются ответа на английском, чем на местном. Вообще ей крайне повезло, что у неё был опыт изучения языка по методу кинули в омут — теперь плыви. И то, что язык был смесью английского и немецкого, которые она уже знала, было крайне приятным бонусом. Нет, ей, конечно, пришлось поскрипеть мозгами с первыми тремя пациентами, а потом Лукас ей помог. Она немного скучает по Лукасу. Милый был мальчик. Примерно того же возраста, что и её брат. И глаза такие родные, карие. И волосы мягкие, прямые. Правда, характер у паренька был мягче, да и вёл он себя уважительнее. Рей выкидывает мысли о нём в ментальное окно и заколачивает ставни. Это не то, что ей стоит показывать Смиту и Аккерману. Не то, что стоит вспоминать самой. Ноги неприятно гудят от холода, пальцы, казалось, отмёрзли. Несмотря на то, что весна только началась, холодно было как в январе. Хотя ей жаловаться не стоит — это место теплее, теплее того, к чему она привыкла. Снег здесь бывает крайне редко, она раз или два видела плотное белое полотно, укрывающее мёртвые деревья. Рей слишком разбалована своей родиной. Метелями, вьюгой, узорами на стекле. Здесь даже выражения «кровь на снегу» нет. Есть кровь с молоком. Но это не то. Неверное, неправильное. Кровь с молоком и кровь на снегу — такие разные. Рей выдыхает, ведёт руками, напевает мелодии, забываясь. Она внимания на чужие раздражённые вздохи и слова не обращает. Вспоминает уроки балета, вырисовывает фигуры запястьями, пальцами ведёт замысловатые узоры. Интересно, они уже сегодня начнут пытки? Или у неё есть время на пару спокойных дней? По идее мысль о боли должна её пугать — она боль не любит, боится её даже. Боль обычно приводит к травмам. А травмы — к смерти. А Рей очень не хочет умирать. Не вновь. Кто знает, где она окажется? А вдруг вторая смерть будет окончательной? Рей столько всего не сделала. Столько всего не попробовала. Рано ей ещё на тот свет. Правда, она знает, что в конечном итоге соловьём разольётся, особенно если ногти вырывать начнут, но, право слово, кто сказал, что песенки её будут правдивы? Она их таким отборным бредом накормит, что они крайне быстро поймут: пытки им не помогут. Или Рей просто храбрится. Думает о себе много лучше, чем есть на самом деле. Внутри у неё всё дрожит. Крайне просто размышлять о таком, пока кости ломать не начали. И куда же её так долго ведут? В допросную? А может, ещё куда? Сложно понять — коридоры, в отличие от леса, такие омерзительно одинаковые. Хотя дверь, у которой она останавливается, была знакомой. Рей разминает шею и ноющее плечо, когда перед ней крайне вежливо открывают проход. Эрвин немного кланяется, пропуская вперёд, даже манерно прижимает свободную руку к груди — словно ебучий джентльмен. Рей только усмехается. Учтивость такая наигранная, такая лживая. Верить ей — себя не уважать. Внутри комнаты стоит один стул, а на стуле сидит мужчина. Рей понятия не имеет, кто это, пока не слышит тихое: — Госпожа Ведьма? — произносит знакомый голос. Недавно она его слышала. Кто же это? Ох, память её девичья — она так плохо запоминает всяких мертвецов и самоубийц. Рей улыбается, перебирает тех, кто это мог быть, и останавливается на пареньке, который помог ей сбежать. Эрвин что, думает, ей не плевать на его судьбу? Думает, она спасёт его? Рей прячет опасную, хищную ухмылку. Ладно. Она послушает, что они скажут. Послать нахуй она их всегда успеет. А вдруг они что-то интересное ей предложат? Кто знает, кто знает. Вдруг фантазия какая проклюнулась. — Это рядовой Джек, — начинает Эрвин, вставая рядом с ней. — Он ослушался прямого приказа и помог вам бежать, что привело к крайне неприятным последствиям. — К пяти смертям это привело, — выплёвывает Аккерман, привычно подпирая стену. Рей хмыкает. Ей так глубоко похуй. Самая важная жизнь — её. На остальные ей откровенно плевать. Умрут они или нет — какая разница? До тех пор, пока она жива, её не волнует, что происходит с другими. Ложь. Была причина, по которой она не показывала лицо, не смотрела в чужие глаза. Не спрашивала имён — они сами всегда назывались. А она ведь рассказывала истории об истинных именах и о том, как их нельзя раскрывать колдунам. Глупые. Не слушали. — Мы решили, раз уж он вам помог, то вам стоит посмотреть, что произойдёт. Увидеть последствия, — Эрвин продолжает говорить. Рей усмехается шире, тянет губы, даёт сухой коже потрескаться и окрасить рот в красный. На столе рядом с мужчиной на стуле лежит нож. Явно для запугивания. Может, и правда беднягу пытать будут? Но всего неделя прошла с её приезда сюда. Нет — с того момента, как она очнулась. Они не пойдут на такие жёсткие меры так быстро. Скорее всего, будут все же запугивать. — Дайте догадаюсь, — со смехом произносит она. — Судьба у него незавидная, но я могу помочь ему, ответив на ваши вопросы. Пусть думают, что загоняют в угол. Пусть считают, что что-то у них на неё есть. — Думаю, перевод в подобном случае будет более приемлемым наказанием, нежели военный суд, — Эрвин делает пару шагов назад, так и говоря, что выбор за ней. Рей склоняет голову. — Джек, — мягко произносит она, — тебе не больно? Лица пленника не видно, только тело, привязанное к неудобному стулу. — Что вы, Госпожа Ведьма, всего-то руки связаны, — бравада в голосе искренняя. Рей нежно воркует, делает полшага ближе. Не ощущает реакции со стороны своих надзорщиков. Они не видят в ней угрозы. Не думают, что она способна им навредить. Рей молниеносно хватает нож со стола и прыгает к пленнику, приставляет сталь к чужому горлу и дёргает. Она видит первые капли крови, когда её роняют на землю. Из лёгких вышибает воздух. Правое плечо загорается от боли. Рей хохочет. Леви сидит на её бёдрах и прижимает за больную руку к полу, специально давит сильнее, сжимает свои сильные пальцы. Рей хочет разрыдаться, завыть — но только смеётся и улыбается. — Что ты творишь? — мужчина выворачивает руку. Нож выпадает из ослабевших пальцев, со звоном падает на каменный пол. — А разве вы не собирались его убить? — глаза у Леви ядом наполнены, он задирает верхнюю губу в оскале. — Я решила, что лучше от моей руки, чем от вашей. Да и не думаю, что мальчик в обиде, верно, малыш? Мужчина — Джек — смотрит в пол. Его мелко потряхивает. На Рей он взгляд не поднимает. Запугала она его? Ох, как некрасиво с её стороны. — Я живу только вашей милостью, — голос дрожит. — На позаимствованном времени. — Вот видите, малыш и не против, — каркает она, снова смеётся. Эрвин появляется в поле зрения. Рей не нравится его пустое лицо, холодные глаза и расчётливый взгляд. До чёртиков пугает то, как он садится рядом с ней и смотрит в лицо, ищет там что-то. Возможно, находит. — Убить того, кто вам помог, — медленно произносит он, поднимая покрытый кровью нож. — Не таким человеком вы мне казались. — Так я и не человек, — насмешливо тянет она, дёргается от боли, пытаясь не обращать внимания. Смит усмехается, мягко убирает локон с её лба. Рей не смеет показать, что ей неприятен этот жест. Что её воротит от него и его действий. Даже челюсть в презрении не сжимает. — Не человек? — в тон отвечает он. — И кто же вы тогда? — А как сами думаете? Чужие пальцы ведут вдоль шрама на щеке. — Думаю, что вы старательно не хотите принимать реальность, в которой живёте, и пытаетесь запутать и нас, и себя, — Эрвин смотрит холодно, со сталью. Рей издаёт противный звук, как в старых ток-шоу во время неправильного ответа. Гогочет до боли в животе, словно слова Смита — самое смешное, что ей доводилось слышать. — Неверно, — под нос хихикает она. — Я лесная ведьма, голубчик. Думала, по моему виду можно догадаться. — Ведьма, значит, — Смит улыбается ласково. Опасно. Так, что сердце заходится в ужасе. — Бинго. — И ведьмы не знают благодарности, не ведают признательности? — С вашей стороны было крайне мило думать, что мне не плевать на спасённых. Ей не было плевать до Лукаса. 6:0 в её пользу, да? — Солдатик, встань с меня, а то прям неловко становится от такой позы. Я ведьма приличная, а ты меня даже на ужин не сводил. Леви шипит, дёргает её вверх. — Не боитесь загнать себя в угол? — Смит выдыхает, смотрит ей прямо в глаза. — По-моему опыту, звери, загнанные в угол, опаснее, — хихикает она под нос, поправляет капюшон. Эрвин впечатлённым не выглядит. — Не боитесь загнать нас в угол? — он вертит в руках нож, о чём-то думает. Рей пугает то, что он думает. Анализирует. До икоты доводит ощущение петли на шее — с каждым разговором всё туже и туже. — Говорите так, словно не я здесь пленница, словно могу диктовать вам свои желания, — Рей хохочет, громко, искренне, всем видом показывая, что она не в плену, а на курорте. — Так власть у меня над вами есть? Смит поджимает губы. — Рядовой Джек, за невыполнение приказа я с позором отстраняю вас от службы, — говорит он, глядя ей в глаза. До суда доводить не хочет? Почему же? Она что-то упускает? — Какое счастье, да, малыш? — делает голос тихим и журчащим. — Больше никаких вылазок, никаких титанов. Станешь фермером, заживёшь хорошо. Она выдерживает чужой взгляд, расплывается в искренней улыбке, по-лисьи щурится, слыша тихую благодарность пленника. — Я думаю, на сегодня мы закончили. Рей знает: долго выигрывать не сможет. Но пока — пока она смакует чужое поражение, как вино. Её отправляют обратно.

***

Рей оставляют на три дня. Без еды, компании и разговоров. Рей не отчаивается — она гремит цепями и воет, как привидение. Ей всегда нравились истории о проклятых замках и призраках. В них была какая-то очаровательная романтика. А ещё она уверена, что суеверные солдатики пересрались. Крайне приятный бонус. Рей заставляет себя двигаться, действовать, не даёт себе думать, не даёт осесть в сознании плачевности своей ситуации, не даёт себе отчаяться. Отчаяние к смерти приводит. Впрочем, а что к смерти не приводит? Жизнь, воздух, еда — что бы ты ни делал, конец один. Рей знает, что в скором времени её психика перестанет справляться, знает, что она начнёт видеть в похитителях людей. Спасибо, психологию она изучала. Но, Господи Боже, она будет проклята, если поможет этим ублюдкам, если облегчит им жизнь. Рей улыбается, ощущает, как трескается изнутри её уверенность. Ей не сбежать, ей не уйти, ей не спастись. Да и куда она денется? Эрвин Смит уже держит свою руку на её шее и только и ждёт повода сдавить и указать на место. Благодаря ему места у неё больше нет. Жизни у неё тоже больше нет. От этого горько, от этого выть хочется — и она воет. Воет и стонет. Кричит, срывает горло. Рей — привидение, ведьма, не человек. Рей продолжает скрываться за своей маской, не позволяет разглядеть напуганную девочку, что оказалась так далеко от дома. Играет — не играет. Оставаясь рядом с ними, она имеет все шансы умереть. Быть в разведотряде при том, что произойдёт в будущем, не невероятно опасно, а стопроцентно гарантированно приведёт к смерти. Рей знает, что времени больше нет. Но не может остановиться, разучилась как. Потому что остановка означает смерть. А потому она продолжает бежать вперёд сломя голову, не думает, позволяет инстинктам взять верх. Под вечер третьего дня к ней приходят. Но кто-то незнакомый, кто-то странный. — Мисс? — Рей задирает голову, улыбается жутко, показывает клыки. Мужчина, блондин, лёгкая бородка. Неизвестный. — Вам просили передать, — она переводит взгляд на его руку и фыркает. У него на ладони стоит деревянный лось. Фигурка была знакомой. У Анду крайне узнаваемая морда. Кажется, у Рей когда-то был солдатик, который умел из дерева вырезать. Как её там звали? Люси? — И что же ты хочешь за акт доброты, член специального отряда Леви Аккермана? — спрашивает Рей, медленно, лениво поворачиваясь к нему. Мужчина вздрагивает. Кто же это? Оруо? Нет, слишком симпатичный он для Оруо. Гюнтер? Точно нет. Эрд? — Какую награду затребуешь у ведьмы, Эрд? — опять в точку. Правая рука Леви смотрит с непониманием. Он ей не представлялся, но она его знает. Откуда? — наверняка думает он, глупое, наивное пушечное мясо. Послал ли его Эрвин? Решил найти иной подход? Как жаль, что ей плевать на его потуги. Пусть нахуй сходит со своей псиной. — Простите? — сглатывает. — Прощаю, — мерзко хохочет, — могу рассказать сказку. Хочешь послушать историю? Красивую, о колдуне и королеве? Молчит, не отвечает, смотрит на неё во все глаза — бледный, напуганный. Что же он видит, что его так в ней пугает? Рей встаёт на ноги, берёт в руки статуэтку и тихо начинает: — Я пел о богах и пел о героях, — самый лёгкий способ откупиться, самый простой — никому и ничего не быть должной в этом мире, — о звоне клинков и кровавых битвах. Её слушают так внимательно, что сердце греет, столь чутко, что она искренне улыбается. Рей кружит по своей камере, даёт плащу развиваться в такт песне, вспоминает танцы, тянет ступни. Рей не человек — она театр одного актёра. Просто лесная ведьма. Остальное столь неважно. — Но, может, тебя и на свете нету, королевна, — заканчивает, пытается отдышаться, совладать с головокружением. — Вот мой дар за твою доброту, Эрд, — она смотрит через плечо, натягивает капюшон, чтобы глаз было не видно. — Красивая история, — мужчина переминается с ноги на ногу. — Моя любимая, — честно отвечает, отходит к своей скамье, чтобы присесть. — Передай своему командиру, что маленькие жесты доброты не перечеркнут того, что он похитил меня и разрушил мой дом. Она слышит, как он уходит, но не наблюдает — ложится на свою досочку, чтобы прикрыть глаза. Её ведут к мосту, показывают, как перейти, в руки дают белый флаг, а Рей использует ткань для розжига и поливает древесину керосином. Рей мосты не сжигает. О нет — она их подрывает радикально и сразу, навсегда. И это глупо.

***

Утром после очередной, привычно бессонной ночи её ведут прочь из камеры, но не в допросную. Аккерман на слова не реагирует, словно принял обет молчания, полностью игнорирует её существование. Обидно, между прочим, крайне обидно — она так старается вывести его из себя, а он словно валерьянки налакался. Но Рей не отчаивается: просто хохочет, по-детски скачет по коридорам и себе под нос говорит на родном языке. Рей — образцовая сумасшедшая, которой откровенно поебать на чужое мнение. Интересно, если она начнёт каждому встречному смерть предрекать, то как быстро её вернут в темноту родной камеры? Но она не успевает даже начать, как они останавливаются у двери. Леви выглядит взволнованно, выглядит непривычно. Губы поджаты, взгляд ещё мрачнее обычного — что-то грядёт. Он открывает дверь, пропускает мимо ушей её ехидный комментарий. Рей не позволяет нервозности отразиться на лице. Широко улыбается. Не позволяет себе дрожать при виде открытого, не зашторенного окна, пропускающего дневной свет. Радуется тому, что капюшон скрывает лёгкую панику в глазах. Она ведёт взглядом по тёмному столу, по стулу с мягкой подушкой, замирает, разглядывая стеллажи с книгами и замысловатыми статуэтками. В нос забивается запах еды. Живот предательски скручивается, во рту появляется слишком много слюны. Отвратительно много. Она нормально не ела две недели. Рей садится на стул без приглашения или дозволения. Опирается щекой о кулак и лениво стучит ногтем по дереву. К еде не прикасается, даже на стакан с, судя по виду, яблочным соком не смотрит. Эрвин Смит присаживается на край стола, прямо рядом с ней, учтиво ставит тарелку с мясом и пюре, пододвигает стакан с соком. — Думаю, мы неправильно начали наше знакомство, госпожа Ведьма, — его голос раздаётся слишком близко, Рей прикрывает глаза. Господи, как она голодна. Рей сглатывает. Ощущает, как слюна вновь скапливается во рту. Ублюдок. Морил её голодом, чтобы теперь использовать это против неё. Рей сжимает челюсть, улыбается шире, опаснее. Лицо становится острее и непреклоннее. — Как насчёт дружеского обеда? — перед ней ложатся вилка и нож. Рей зажмуривается. Как быстро её скрутят, если она решит вогнать этот нож ему в глаз? — А после него мы вновь поговорим, — он наклоняется, вторгается в её личное пространство. Она замирает, прекращает дышать, заставляет лёгкие работать усилием воли. — Очень вкусное пюре, уверен, вам понравится. Вкрадчивый голос. Она прямо сейчас рада, что не видит его, не даёт рассмотреть себя. Живот болезненно крутит, она прикусывает щёку, стараясь притупить голод собственной кровью. Но это не помогает. Уб-лю-док. Как же она хочет взять этот нож и воткнуть ему в руку, а лучше — в шею. — Неправильно начали? — выплёвывает она. — Любопытно вы назвали похищение, нападение, грабёж и удерживание против воли. — Вы правы, и я прошу за это прощения, — Смит ставит рядом с ней плошку с мясом, жареным, сочным; от него ещё идёт пар. Рей сглатывает. — С моей стороны было крайне неверно действовать подобным образом, но вы должны понимать, что я просто желаю лучшего для своих людей. Рей ощущает бешенство. Такую ненависть, что её сейчас разорвёт. — Знаете, что забавно, — шёпотом произносит она, стараясь не дышать, рот полон слюны, — приди вы поговорить, я бы кинула вам кость, переписала бы один из дневников разборчивее и отпустила бы с миром. Да, после этого я нашла бы новое место для дома и больше ваших людей не спасала, но вы вернулись бы хоть с чем-то. Но рисковать не хотели, верно? Посчитали, что можете распоряжаться моей жизнью. Смит молчит. Рей показательно поднимает вилку, зачерпывает пюре и кладёт в рот. Ей физически больно от такого небольшого количества еды. Пальцы с трудом позволяют прибору выскользнуть и с тихим звоном упасть на тарелку. — Ваша еда омерзительна, — повторяет она, отодвигая от себя тарелку немного резче, чем следовало. Сейчас она бы не то что этот незамысловатый обед съела и не поморщилась — она бы и подошву сожрала. Три года в лесу научили её не быть привередливой. Даже отсутствие соли её не корёжило. Но она просто не может. Не хочет. Ей не нравится то, что происходит. — Упрямая вы девушка, мисс, — Эрвин продолжает сидеть рядом с ней, возвышаясь в полный рост, — но не могу сказать, что не восхищаюсь вами за подобную непоколебимость. Рей опять закрывает глаза, сжимает пальцы больной руки под плащом до боли, до луновидных вмятин на коже. Она так устала. Её мозг начинает отказывать после стольких дней в стрессовой ситуации без передышки. — Скажите, мисс, как человек, который столь яростно выживал за стеной на протяжении трёх лет, вы правда хотите выкинуть шанс на мирную жизнь? Правда желаете отказать себе в возможности есть вдоволь, жить в доме, работать в саду, ходить на фестивали и заниматься чем-то кроме извечной борьбы за жизнь? — его слова бьют прямо в гноящуюся рану, прямо туда, где больнее всего. Как эта тварь смеет? Как он смеет? Эрвин предлагает зарыть топор войны, предлагает начать с чистого листа, вкладывает в руки белый флаг и даёт сдаться, не потеряв при этом своей гордости. Всё, что хочет сделать Рей, — это размозжить чужой череп этим самым топором, порвать лист на атомы и сжечь белый флаг. Рей выкидывает в окно остатки здравомыслия, стреляет в голову благоразумию и топит в ненависти рациональность. Рей скалит зубы, тянет рот от уха до уха, откидывается на мягкую спинку стула. — Кто же вбил вам в голову подобную вседозволенность? — она задирает голову и позволяет увидеть ненависть на дне глаз. — Мамочка? Нет, нет, кто-то другой. Папочка, да? Предысторию Эрвина она, честно говоря, помнила паршиво и из рук вон плохо. Только по опасному прищуру догадывается, считывает то, что ей нужно. — Верно, м? Рассказывал небось, какой вы умный мальчик, какой любознательный, он вам поведал о том, что за стенами, разжёг огонь в сердце? — Рей продолжает говорить, больше не испытывая осторожности, склоняется вперёд, словно рассказывает секрет. — Священник? — реакции на слова нет. — Ох, чего это я… учитель. Вы наверняка вопросы неудобные задавали, а в один день он поведал вам страшную тайну. Рей видит, как чужое лицо стало непроницаемой маской. Бинго. — А потом он умер? Ох, нет, нет, такие люди не умирают по своей воле… нет, убили. Из-за его слов. Но тайну он поведал только вам, верно? — Рей не обращает внимания на звенящую тишину, её просто не остановить, язык перестал принимать приказы мозга. — Ох, как же так, сами отца и сдали, а теперь так мучаетесь виной, что хотите самому себе доказать, что не ничтожество, себе и отцу показать, что находится за стеной. Но раз за разом, раз за разом проваливаетесь, выходите за пределы Розы, теряете людей, испытываете ещё больше вины, начинаете ненавидеть себя сильнее, убеждаете себя в правоте, в том, что все жертвы — ради всеобщего блага, ради человечества, когда на деле всё ради вашего эгоистичного желания вину перед мертвецом искупить… — Рей сама не до конца понимает, что говорит. Её ведёт слепая ярость и желание ударить как можно больнее, заставить этого человека потерять своё хладнокровие, опуститься на её уровень, изваляться в грязи, стряхнуть его с колокольни правоты и непогрешимости. — Какая жалость, что ваш отец мёртв. Может, я смогла бы подарить ему сына, которым он смог бы гордиться… Первое, что она слышит, — звон. Второе — как её голова дёргается вправо. Третье — боль в щеке, слёзы, покатившиеся из глаз от слишком близкого удара к слёзным железам, и четвертое — привкус крови во рту. Внутри разливается омерзительная гордость. Рей облизывается, поднимает взгляд и видит глухую ярость и удивление. Смит всё ещё держит руку поднятой, словно не понимая, что произошло. Капюшон слетел с её головы. Она видит Леви, замершего в отдалении. Мужчина смотрит с неверием и, кажется, страхом. Серые глаза перетекают на неё. Рей усмехается и улыбается искренне, весело, показывая окровавленные зубы. Леви делает шаг вперёд, но она переводит взгляд на Смита, забывая об Аккермане. — Каково ощущать себя обычным грешным, неспособным держать себя или ситуацию под контролем? — насмешка-насмешка-насмешка. — Каково быть простым человеком, а не вершителем судеб, командир Разведотряда Эрвин Смит? Не переживайте, вы в кругу друзей, — хохочет она. — Все мы тут л-ю-д-и, правда, в видовой принадлежности солдатика я не уверена: как по мне, он скорее псина. Когда она заглядывает в глаза Эрвина Смита, ей нужна вся выдержка, чтобы не начать дрожать, не зарычать и не забиться в угол. Непроницаемое лицо, холодное, лишённое эмоций. Рей понимает простую вещь — она перешла незримую черту. Подорвала последний мост чужого терпения. На неё смотрит кто угодно, но не человек. Рей улыбается шире, щёки болят от напряжения. Сердце бьётся где-то в глотке, заходясь от ужаса в крещендо. — Ох, неужто я задела нерв? — ехидно. — Право слово, я не хотела. Отступать поздно, да и некуда. Да и не планировала. Собравшуюся во рту кровь она сплёвывает прямо на блестящие ботинки. Чужие пальцы впиваются в её подбородок, задирают до боли голову вверх, вынуждают смотреть прямо на мужчину. Эрвин наклоняет её голову в сторону, обнажает горло, делает предельно уязвимой. Захоти он — одной рукой свернул бы Рей тонкую шею. Краем глаза она видит открытое окно, закрывает веки, усмехается, словно услышала смешную шутку, и молится, чтобы её взгляд не был расценён как нечто большее. Когда она вновь открывает глаза, то смотрит в жуткое лицо Смита. — Вы кажетесь умной женщиной, — холодно отзывается мужчина. — Проницательной, несгибаемой. Думаю, иной человек не смог бы выжить за пределами стены в окружении титанов. — Кажется, я говорила, что лесть вам не поможет, — перебивает она. Эрвин усмехается в ответ — так же зло, с тем же гневом. — За наше крайне непродолжительное знакомство я выяснил пару вещей о вас. Поделиться? Уверен, вам будет интересно. Рей хмыкает, закидывает ногу на ногу. Хочет отстраниться, но пальцы на подбородке мешают. — Когда вам страшно — о, не стоит, вам бывает страшно, всем нам бывает, — ей не нравится его тон, его слова, — вы замираете, перестаёте дышать. Уверен, за стеной это спасало вам жизнь. Вас пугает то, что я нахожусь столь близко, верно? Рей хохочет, ощущая, как сердце падает и болезненно сжимается в груди. — Как мило, — шепчет она. — Вы правда думаете, что я вас боюсь? Боюсь вашей близости? Смит игнорирует её слова. — Второе, что я выяснил: вы не выносите одиночества. Три года — очень долгий срок, крайне долгий без человеческого общения. Стоит нам начать диалог, как вы его продолжаете, как остановиться не можете, — Рей не нравится, что он подразумевает. — Вы могли бы игнорировать наши вопросы, но просто неспособны. Вы так отчаянно жаждете внимания и простого человеческого общения, что забываетесь. — Я интроверт и мизантроп, — просто отвечает Рей, словно это всё объясняет. — Крайне не люблю людей и пустую болтовню. Усмешка Смита доводит её до паники. — Третье, что я выяснил: вы боитесь окон, верно? — сердце Рей пропускает удар. — Ложитесь спать в светлое время суток, да так, чтобы из окна вас было не видно. Сколько раз вас заставал титан спящей? Сколько раз вам приходилось бежать, потому что место под ночлег вы выбрали неверно? Тишина пугает. И Рей делает то, что привыкла. Смеётся. Весело, радостно, истерично. Смеётся до слёз, до боли в животе, до першения в горле. Истерика. Да. Но незаметная. Так органично вписывающаяся в её привычное поведение. — Ох, и это всё? — икая, выдавливает она. — Три такие глупые и странные вещи? Окна, одиночество и паралич? Серьёзно? Получше выдумать ничего не могли? Эрвин молниеносно зажимает ей рот. В голове проносятся воспоминания — как до этого ей зажимали рот, что последовало после. Рана на бедре отзывается фантомной болью. Рей замирает всего на мгновение, чтобы потом дёрнуться назад и опрокинуть себя вместе со стулом. — Грубо, — она переворачивается и вскакивает на ноги. — Крайне неприлично касаться без разрешения. Рей показательно отряхивается, прячет подрагивающее тело под плотным плащом. Смит делает шаг вперёд, ещё один и ещё. Улыбается отвратительно жутко, отвратительно мягко. Рей не позволяет себе отступить назад, не позволяет отвести взгляд. Нацепляет на губы привычный оскал. Играет в насмешку и превосходство. Эрвин ласковым движением убирает выбившийся локон, заправляет за ухо, ведёт пальцем ниже — прямо к её больному, многострадальному плечу. Рей не дрожит, гордится тем, что не рычит, даже когда Эрвин наклоняется прямо к её уху, чтобы прошептать: — Бравада вам не идёт, — тянет он слишком близко к коже, слишком мягко, нежно вырисовывает круги на шее, ровно на яремной вене. Жест пускает мурашки по телу. — Когда в последний раз вас касались без желания причинить боль? Когда в последний раз вы чувствовали тепло другого тела? Когда в последний раз вы были в безопасности? — А когда в последний раз вы смотрели в зеркало и не видели там ублюдка? — так же нежно шепчет она в ответ, слышит смешок. — Для такой красивой девушки вы используете столь вульгарные и уродливые слова, — он ведёт пальцами ниже: к плечу, локтю, талии… — Вы считаете меня красивой? — мерзко хихикает она. — А вот я вижу крайне неприглядное создание. Смит прижимает её к себе, держит руку на спине, затем начинает спускать её ниже и ниже — до голого участка кожи. Рей закрывает глаза, пытается помнить, что нужно дышать, выталкивает из памяти тот случай, тот инцидент, не даёт панике накрыть сознание. — Вы сейчас боитесь, — утверждение. — Прямо сейчас вам страшно. — Что? — наигранное непонимание. — Вы что-то сказали? Я просто задумалась о том, как красиво бы смотрелась ваша отрезанная голова на пике. Пальцы на пояснице. Рей не может думать ни о чём другом, кроме чужих пальцев на её пояснице. Смешки на ухо. Он ведёт ниже — к бедру, к фантомной боли. И Рей накрывает паника. Организм переходит в привычное состояние. Рей совершает о ш и б к у. Она впивается зубами в чужое предплечье, перестаёт понимать, что происходит, забывает, где она и с кем. Всё, что её волнует, — её жизнь. Она чувствует, как сильные пальцы пережимают ей доступ кислорода в мозг, как пытаются разжать челюсть, как слышит тихий, но ласковый шёпот: — Я хочу, чтобы вы помнили, что я пытался с вами договориться, — Рей глотает чужую кровь. — Я пытался дать вам шанс получить хоть что-то взамен. — Гори в аду, — шипит она, когда её отрывают от чужой плоти. — Гори ты и всё, что тебе дорого, командир Разведотряда Эрвин Смит. Можешь подтереться своим пустым благочестием. Давление на шею возрастает. Рей царапается, щёлкает зубами и рычит, пытаясь выскользнуть из хватки, вырваться, привычно сбежать. Она опускается до базовых инстинктов, смотрит на чужое пустое лицо сквозь пелену слёз и скалится, смеётся, шепчет проклятия и пожелания смерти. В ответ — смешок. Её глаза закатываются. Сознание козыряет ей с насмешкой и желает не скучать. Рей падает во тьму.