Часть 15. Поцелуи Безумия

Темнота, темнота такая привычная и приятная, и такая безопасная. Темнота — её друг, темнота означает безопасность и комфорт, обозначает, что всё хорошо. Руки связаны за спиной, казалось, на кисти повесили металлические варежки — не пошевелить, на ногах кандалы, прямо на лодыжках, натирают кожу при каждом неловком движении. Каждый вздох отдаётся болью в шее. Отдаётся ноющей тяжестью в плече, жжением на щеке. Хочется сжать челюсть, но зубы клацают вокруг сбруи. Изо рта течёт слюна вперемешку с кровью. Из горла рвутся стоны и мычание. С псиной, только по-собачьи, да? Вот и нашёлся на неё поводок, Рей хочет истерично рассмеяться. ...Я пытался с вами договориться... Да иди ты нахуй, Смит. За ней раздаются звуки, за ней слышится учебный плац и тренировки солдат, она ощущает жар солнца на спине и порывы ветра. За ней открытое окно. Рей пытается отползти к стене, но длины цепей не хватает. Её сводит с ума невозможность видеть. Сводит с ума плотная повязка на глазах, которая мешает обзору. Она трёт головой о пол, пытается стянуть повязку, не может. Абсолютно беспомощна. Если за ней окажется титан, если случится страшное, то она не сбежит, не уйдёт, даже не отползёт. Всё, что остаётся, — это думать. Но нельзя. Если она начнёт думать, вспоминать, что она делала ради выживания, что она делала, чтобы спасти свою шкуру, то мир остановится. Рей притворяется, что всё ещё в яме, прячется от Зика, слушает вибрацию камня. Всем естеством сосредотачивается. Топота нет — значит, она в безопасности. Пока нет топота, она в порядке. Рей теряется. Сколько прошло времени? Что произошло? Где она? Не в своей камере уж точно, окно больше, солнца было настолько много, что Рей пыталась справиться с паническими атаками. За дверью слышатся пересменки, караул сторожит связанного человека, да что она сделать может в таком положении? Даже цепями не погреметь. Забирают последние радости у неё. Рей забывает дышать, забывает, что такое воздух и как он полезен для жизни, Рей ощущает жгучие слёзы, радуется — никто их не увидит. Горло дерёт от жажды, плечо горит от боли, постоянно ноет. Когда со скрипом открывается дверь, Рей не дёргается, продолжает вслушиваться в тишину, пытается уловить вибрацию. Шаги её не пугают, Зик никогда не подходил к ней достаточно близко в своей человеческой форме, чтобы она боялась этого звука. Шаги у неё ассоциируются с пациентами. Пугает её неизвестность. Пугают руки, которые стягивают сбрую. То, как ей мягко вытирают рот, приподнимают за волосы вверх. Рей наконец может сомкнуть челюсть, ощутить сладость расслабляющихся мышц. Она пытается сглотнуть, но только кашляет, чувствуя наждачку вместо горла. Сейчас она слабее котёнка, слабее тараканчика, который бегал по её ступням совсем недавно. К её губам прикладывают горлышко бутылки. Она отчаянно хочет пить, но не смеет размыкать рот. — Всё ещё упрямитесь, — голос Эрвина Смита как скример в фильме ужасов. Вроде и ожидаемо, а вроде и ничего не предвещало беды, и сцена была тихой и спокойной. — Честно говоря, мисс, я поражён, — она кривит нос и губы на его слова, — никогда не встречал такого волевого человека, как вы. Похвала звучит как насмешка, как плевок в лицо, как оскорбление. Рей сжимает губы, сжимает зубы. — Я могу заставить вас выпить воду, или вы можете сделать это самостоятельно, — пальцы недвусмысленно надавили на челюсть, так и говоря, что ему нужен только повод. Слышится шуршание ткани, слышится чужое дыхание. Такое лёгкое и еле заметное. Но всё, что её волнует, — отсутствие вибрации и топота. Вновь прохладный ободок бутылки, Рей прикрывает глаза. Поражение ведёт к смерти. А она так не хочет умирать. Её губы размыкают, в рот льётся холодная вода. Первая осознанная мысль — это выплюнуть. Но тело реагирует раньше, начинает глотать, начинает чувствовать облегчение. — Вот так, нет ничего страшного в том, чтобы уступить, — слышится, — умница. Рей дёргается, ощущает, как по коже стекает вода, как намокают бинты. Смешок раздаётся рядом с ухом. Голова вспыхивает болью, чужие пальцы всё ещё держали её за волосы. — Я могу оставить вас здесь ещё на неделю, может, после этого вы станете сговорчивее? — угроза заставляет перестать дышать. — Целую неделю без вас — звучит как сказка, дайте две, — хрипит она, живот сводит от боли. — Как скажете, — её отпускают, позволяют телу безвольно упасть на пол. Челюсть сводит от боли, когда сбруя занимает отвратительно привычное место во рту. Рей пыталась укусить, пыталась мотать головой, пыталась… Но в этом и проблема. П ы т а л а с ь У неё нет сил, нет возможности, у неё ни черта нет. Опять ничего нет, снова начинает с начала. Рей поворачивается, поджимает ноги под болящий живот, утыкается лбом в каменный, нагретый её теплом камень. И рычит. Отношение к ней как к животному, так и сдерживать себя больше не нужно. Звук удаляющихся шагов. — До встречи через две недели, мисс, — с каким выражением он смотрел на неё, что видел перед собой, — подумайте над тем, что вы захотите сказать мне, и поразмышляйте над тем, что убьёт вас раньше — голод и жажда или упрямство. Из неё вырывается бешеный крик. Рей надеется, что он слышит, как она его проклинает, слышит, как она смерть ему предвещает и боль, и то, что его мечты никогда не сбудутся. — Если вы решите поговорить со мной раньше, то покричите, — насмешливо произносит он, — у вас просто отлично получается создавать шум. Дверь со скрипом закрывается. Рей бьётся головой о каменный пол, хочет стянуть повязку. Она открывает рот, напрягает связки, но орёт безмолвно. Неслышно проклинает, беззвучно ненавидит. У неё забрали последнее. Вырвали из слабых рук, насмешливо и зло помахали перед носом, заткнули за пояс и пожелали всего хорошего. Боль не помогает, не переключает мозг с происходящего на что-то более важное. В её системе координат боль всегда имела самый высокий приоритет. Внутри глухая ненависть. Такая сильная, что всё сводит, всепоглощающая, омерзительная, напоминающая гниль или вязкую смолу. Ненависть окрашивает её изнутри в чёрный, в цвет конца, в цвет бездонного отчаяния. Рей замирает. Поражение приводит к смерти. В её голове загорается ярко-красная неоновая вывеска. Выживи.

***

Сколько прошло времени? Какой сейчас день недели? А какой месяц? Рей пытается считать биение своего сердца, чтобы хоть как-то время отсчитывать, пытается, но не слышит. Ей больно, ей страшно. У неё ноют заведённые за спину руки, истёрты в кровь лодыжки. Тьма перестаёт быть ей другом и соратником, медленно, песчинка за песчинкой. В голове вакуум. Живот впал, она так давно не ела. Голод — страшная вещь, голод доводит до отчаяния, до ужаса. Голод ласково сдирает кожу и посыпает сверху солью, которой за стеной нет. Это сводит с ума. Рей знает, что такое голод. В первый год за стеной было отвратительно много раз, когда живот сводила боль, когда думать могла только о еде и ни о чём другом, когда от отчаяния она жевала кору, но это никогда дольше недели не длилось. Теперь же ей кажется, что она умирает. Металл болезненно звенит на её зубах. Она не знает, сколько прошло времени с ухода Эрвина. Час? День? Неделя? Рей даже забиться к стене не может, её словно приковали ровно по центру комнаты. Тяжело дышать, казалось, стены давят, казалось, она зарыта в сырую землю и старается вырыть себя. Звуков не издаёт. Нельзя. Рей нельзя шуметь. Шум приводит к смерти... Скрип двери вызывает тошнотворное облегчение. Смит может подтереться своими угрозами, она две недели просидела так. Ха. Она беззвучно смеётся. Шагов не слышно, неужто она выглядит столь великолепно, что он в дверях встал, любуясь. Пьёт ли он её отчаяние, как она его злость? Рей дёргается, когда к ней прикасаются, это слишком неожиданно. Сбруя с мерзким клацанием падает на пол. Челюсть ноет и болит, мышцы, казалось, задеревенели, ей нужна пара секунд, чтобы перестать ощущать боль и вернуть рту привычную улыбку. Привёл свою шавку, значит. Когда её губ касается фляга, Рей вздрагивает и пытается отползти. Но сил нет. Ей в рот льют воду, столь бесцеремонно, что она закашливается. Второй раз Рей просто выплёвывает всё, привкус у воды странный. Чем они её накачать планируют? Решили дойти до этого? Слышит раздражённый выдох. С её глаз слетает повязка. Яркий свет режет до боли, ей нужна пара секунд, чтобы сморгнуть слёзы и понять, что яркий свет — это факелы за прикрытой дверью. Пустая комната, в которой она лежала, была озарена холодным лунным светом. Леви Аккерман сидел напротив и ждал, когда она посмотрит на него. Эрвина Смита здесь не было, но он наверняка стоял в коридоре. Мужчина прикладывает бурдюк к своим губам, делает пару глотков, а потом открывает рот, показывая, что выпил. Рей смотрит на него безразлично, отрешённо. Глаза у неё имеют мёртвый глянцевый блеск. Когда фляга вновь оказывается у её губ, она просто отворачивается. Принять воду кажется унизительным, выглядит как капитуляция и проигрыш. Поражение к смерти приводит. — Пей, — тихий злой шёпот. Рей скалится, рычит, отворачивается. Её встряхивает за плечи. Тело такое тряпичное, такое безвольное. Он выворачивает её голову, заставляет смотреть в глаза. Лицо у неё бледное, острое. Пустое. Жестокое, но это не так. Рей жестокость не чувствует. Леви в свете редких факелов выглядит опасно, словно какая-то тварь из сказок и легенд, упырь? Или кто пострашнее? Она клацает зубами. Сопротивляется, когда в третий раз чувствует ободок бурдюка с водой. — Это не проигрыш, — произносит, в серых глазах плещется понимание, — простая передышка, тебе нужны силы, чтобы бороться дальше. Рей зажмуривается, давит внутри себя саркастичный ответ и размыкает губы. Вода, нет, не вода. Суп, простой протёртый суп, который течёт по больному горлу, небольшие глотки. Иначе её стошнит, а этого допускать нельзя. Она такой своим пациентам давала, когда те были слишком слабы, чтобы жевать. Аккерман тоже такой ел. В животе оседает приятная тяжесть. Она ощущает предательское облегчение и радость. Сейчас, в этот момент, этот суп — самое вкусное, что она когда-либо ела. Из глаз у неё слёзы текут от облегчения. Как же плевать на причину этого поступка, на эту странную доброту. Может, солдатика гложет совесть. Грызёт вечерами осознание, что он отнял у неё жизнь и свободу, что обрёк на подобное существование. Ей физически больно. Она распахивает веки и чувствует страх. Весь её мир сузился до водянистого супа. До теплоты, которую он ей подарил, до того, как живот перестаёт болеть. Из неё вырывается всхлип, когда еда заканчивается, когда последние капли оседают на языке. — Что ты хочешь? — голос у неё такой же, как после года в полной тишине. Аккерман поджимает губы, прячет бурдюк за своей спиной, прикрепив к поясу, судя по дёргающимся рукам. — Почему ты не сдашься? Ты не хочешь умирать, — Леви не смотрит на неё, смотрит в окно, которое она игнорировала, говорит как-то тихо, — но твоё молчание вредит только тебе. Рей молчит, кусает щёку. Думает, что сейчас не дать ответ было бы уморительно смешно. Она так устала, всё, что ей хочется, — это закрыть глаза и уснуть, но Рей хочет избавиться от этого долга, который в итоге будут использовать против неё. В долгу оставаться себя не любить, это знает каждый. — Потому что… — она облизывает сухие губы, пытается подобрать слова, — потому что поражение ведёт к смерти. Леви усмехается, смотрит на неё наконец, выглядит каким-то удивительно уставшим. Во взгляде понимание. Но понимает ли он? Леви Смиту своё сердце на блюдце подал быстрее, чем политик переобувается. Смит стал причиной смерти его друзей, а Леви поклялся ему в верности. Может, в этом разница? Может, Леви просто умнее? Может, поэтому Леви человек, а Рей ебаная тварь? — Голод и обезвоживание ведут к смерти, — возражает он, — проигрыш нет. — Твой проигрыш Эрвину Смиту не привёл к смерти? — он вздрагивает, должно быть, задаётся вопросом, откуда у неё такие познания, — твоя сделка с ним не привела к смерти? — С чего ты решила, что была сделка? — осторожно проговаривает Леви, смотрит на неё не мигая. Потому что я знаю твою историю, — вертится на языке. Рей выдыхает, трёт щекой о плечо и взвешивает, чем может обернуться её честность, чего стоит правда из её уст. Думает, что правда в этом мире всё же не в цене, и говорит что-то между, что-то похожее на догадку, на проницательность. — Эрвин Смит — рыцарь в сияющих доспехах, а ты уличная шваль, — эти слова не были оскорблением, констатация факта, и он не реагирует, сам понимает, что она его не оскорбить пытается, — вы росли по-разному, ты мелкий и щуплый, голодное детство, да? Может, поэтому он её пожалел, знает, насколько болезненно умирать от голода. Это было бы простым объяснением, которое придумал и забыл. — Он же вырос в достатке, — продолжает, прикрывая глаза, — такие как ты добровольно в разведотряд не пойдут, слишком шкурой дорожат, такие идейными не становятся. Слышится хмык. — Какие такие? — это что, любопытство в его голосе? Рей усмехается, тянет губы в улыбке несмотря на боль. — Те, кто глотку за себя вырвет, — она закашлялась, горло с непривычки болело, да и долгое время без воды не прошло бесследно. Опять к губам подставляют ободок, она с удивлением и неверием видит личную флягу Леви. Делает пару глотков крепкого чая. За какие такие заслуги? — Жалеешь? — ей любопытно, а ночная атмосфера так и манила на душевные разговоры. — Нет, — быстрый ответ, даже не задумался ни на секунду. — Даже при том, что это привело к стольким смертям, — узнавая его историю, Рей не могла им не восхищаться. Леви Аккерман потерял всё и всех, но всё же продолжал идти вперёд. Её любимый персонаж, самый обожаемый из всех. Она так плакала, когда думала, что Зик убил его. А сейчас перед ней реальный человек, и Рей не знает, что в нём видит. Того персонажа или ублюдка, который ей жизнь испоганил. — Разведотряд дал мне цель, — смешно, что он не говорит, что Эрвин дал ему цель. Рей думает, что этот мир слишком сложный, что отношения между людьми напоминают попытки разобраться в квантовой физике. Они оба замолкают, Рей может расслышать уханье совы за окном, треск факелов в коридоре. Глаза слипались, всё, что ей хотелось, — это лечь спать и больше не просыпаться. — Почему? — понял ли он, что именно она спрашивает? Почему пришёл? Почему заговорил? Вина грызёт? Совесть гложет? Почему тебе, Леви Аккерман, не плевать на неё? — Не знаю, — честный ответ заставляет вздрогнуть, — почему ты не оставила меня умирать? Она сжимается в клубок, непроизвольно касается лбом чужого колена. Честность на честность, после этого она ему ничего не должна. Такая сделка у них была. Честность на честность. — Почему, да?.. — выдыхает устало, этот разговор выпил из неё все соки, она закрывает глаза, — потому что умирать одному страшно, — Рей закусывает губу, не произносит этого вслух, но произносит честность иную. — потому что ты разбился при мне, и я могла помочь, потому что мне было не плевать, солдатик. Смеётся. Теперь ей будет абсолютно похуй, если он будет умирать на её глазах. И вновь игра в две лжи и ни одной правды. Вновь молчание. Напоминает те времена в землянке. — Я всё ещё ненавижу тебя, — произносит, напоминает себе, — этот акт щедрости не меняет того факта, что ты виноват во всём, если бы не ты, то я бы не оказалась здесь. Смешок из него вырывается грустный. Или ей кажется? — Я не ожидал иного, — на её глаза ложится повязка, — рот. Сил сопротивляться нет, сбруя встаёт на место. — Прошли три недели с твоего появления здесь, — слышит сквозь марево, — Эрвин придёт через неделю. Она не слышит, как он уходит.

***

Тишина пьянит, тишина медленно заволакивает разум, отравляет голову и душу. Знает она, что этот ублюдок делает — заставляет ее чувствовать опасность при двух параметрах, которые всегда гарантировали ей безопасность. Темнота больше не укрывает, огромное окно за ее спиной давит-давит-давит, того и гляди оставит от нее только мокрое место. Рей переучивает себя, ломает устои, перековывает убеждения, давит инстинкты. Переучивает свое тело, убеждает, что боль ее друг, боль значит, что она жива. Твердит себе, что темнота все еще безопасность, что ветер и солнце, ощущаемые через окно, значат, что она за стеной Роза, вдали от титанов и Зика. Рей не первый раз перекраивает свою психику, а сейчас? Боже, в ее состоянии она сможет убедить себя, что небо зеленое, а трава голубая. Разум у нее слишком податлив, знай Эрвин Смит, как с этим работать и куда смотреть, чтобы увидеть знаки, не оставь он ее на продолжительный срок одну, то это был бы конец. Какое счастье, что он был хорош в манипуляциях, но не изучал психологию, интуитивно ее понимал, использовал, но подробно не знал. Какое счастье, что про стокгольмский синдром тут не слышали. Потому что Эрвин смог бы сделать его реальностью, заставив врачей подавиться своими возгласами о том, что синдром миф. Рей слушает отсутствие вибрации, смакует неслышный топот. Радуется еле ощущаемой боли. Она спит. Тело просто не может пребывать долго в стрессовом состоянии. Нужны передышки. И она их себе позволяет. ...тебе нужны силы, чтобы сражаться... Время не течет, время вязкое, как каучук, как патока, как густой мед. Застыло янтарем, а Рей — маленький комарик, увязший в капле солнца. Рей утыкается головой в колени, мирно дышит, напоминает себе о важности воздуха, о том, что кислород вообще-то полезен. Рей поет, тихо про себя, поет песни из детства, поет, напоминая самой себе, что жива. Отчаяние — нет, не допускает и мысли. Смит не убьет, ему невыгодно. Ломать ее, пытать — да, но смерть? Смерть определенно нет. Настолько сосредоточена, что не обращает внимания на шаги, на скрип двери, вновь шаги. Теперь Рей позволяет себе засмеяться в голос. — А вы не унываете, — Эрвин присаживается рядом с ней. Его пальцы мягкие и нежные, только аккуратно снимают сбрую, что можно подумать, он ее спасать пришел. Рей болезненно клацает зубами, трет щеки о плечи, пытается размять затекшие мышцы. Улыбаться больно, но, как она выяснила, боль — признак жизни. Из нее рвутся смешки. Она позволяет им со звоном упасть. — Неужели две недели прошли? — ехидно тянет. — Правду говорят: в хорошей компании время летит незаметно. Слышатся смешки, она уверена, что он улыбается. Рей ощущает ткань на своих губах, как ей вытирают лицо. Нежное действие, так неподходящее происходящему. Рей знает, что он делает. Пытается начать ассоциировать себя с комфортом, с безопасностью. Свои прикосновения — с теплом и нежностью. У него почти работает. С нее снимают повязку. Она зажмуривает глаза. Постепенно открывает веки, болезненно морщится на яркий дневной свет, ощущая резь в роговице. Чем ей эти его извращения аукнутся? Глаза слезятся. Она наконец может рассмотреть Эрвина, как он внимательно за ней следит. Рей очаровательно улыбается, показывает свои клыки. — Вы аж дар речи потеряли, настолько хороша, — насмешливо тянет. — Выглядите прекрасно, — это не похоже на комплимент, скорее удивление, словно ее вид для него неожиданность. Ох, солдатик, настучит тебе начальство по пустой башке. — Вам стоит увидеть меня после сытного обеда и бани, тогда я просто неотразима, боюсь, ваше смертное сердце не выдержит, — она хихикает, бормочет под нос тихие проклятья. — Это зависит только от вас, Рей, — мягко произносит Эрвин, и она ненавидит, как изгибается его рот, произнося ее имя. — Вы не против, что я по имени? Мы ведь в кругу друзей, Рей. — Мои друзья не зовут меня Рей, они зовут меня Боже и Господи, — хохочет, измывается, а потом задумывается на мгновение и добавляет: — Раз мы в кругу друзей, стоит ли мне звать вас нахуй? — Все шутки шутите, — добродушно отзывается он. — Мне говорили, что остроумие — моя самая привлекательная черта, неужто меня столь бессовестно обманули? — лукаво тянет она, утыкается носом в пол, ощущая слабость от попытки держать голову прямо. Эрвин садится, скрещивает ноги, как какой-то монах, о котором она и не слышала. — Я считаю, что ум — самая привлекательная черта в вас, ум и проницательность. Рей закатила глаза. — Два комплимента за минуту, да вы меня балуете. Эрвин продолжает открыто улыбаться. Ее напрягает отсутствие вопросов или же действий. Рей вслушивается в тишину, понимает, что он отравляет ее понятие безопасности столь яростно, что с этим нужно что-то делать. Рей не может не сказать, не показать, что план у Эрвина говно, и она брезгует, что ему стоит перестать пытаться. — Знаю я, что вы пытаетесь сделать, — выдыхает. — Пытаетесь заставить мой разум ассоциировать вас с комфортом, с безопасностью. Ваши прикосновения — с теплом и нежностью... — она кусает губы, дает словам осесть в чужой голове. — Вы ведь не изучали психологию? — Не имел удовольствия. Рей вообще не уверена, есть ли у них такой термин, она даже и не знала слова «психология» на местном. — Вы бы были гением в этой области, — не комплимент, констатация факта. На ее счастье, он не знает, что делать, интуитивно догадывается, прекрасно отыгрывает свою роль, грамотно доводит ее до грани. Он был бы самым настоящим монстром, если бы прочитал пару книг. Только отсутствие знаний об этом в его мире спасает ее шкуру. — Сегодня вы не планируете вставлять сбрую обратно, верно, или искать способ меня заткнуть. Да и эти две недели нужны были больше вам, чем мне, да? Внезапная проверка? Нет, он хотел ударить ее побольнее, опустить на дно, но что-то скребло ее изнутри. Раньше его не волновали ее возгласы и крики, раньше плевать ему было. Тычок в небо. Рей переводит взгляд на Смита и видит довольную улыбку. — Всё-таки ваш ум в разы привлекательнее остроумия, — произносит он, убирает упавшие на глаза пряди с ее лица и пальцем считает кольца в хряще. — Ауч, — произносит. — Оскорблять было необязательно. Эрвин рассматривает Рей, старательно думает. Что-то в ее лице заставляет мужчину залезть в нагрудный карман и вытащить один из ее дневников. Ее губы рефлекторно кривятся. — Давайте начнем с простого, — примирительно говорит. — Как вас зовут? Рей ведь не ваше имя? Она закатывает глаза. — Хотите поискать родственников на шантаж? — Смит нахмурил свои тучные брови, посмотрел на нее пусто. — Как жаль, что у ведьм родни быть не может. — Она замолкает, хихикает, заполняя тишину, дергает ногами, ощущает боль. — Да и все мои подружки — пиявки да лягушки. Нараспев Рей заходится кашлем. Болезненным кашлем, словно ей хочется выплюнуть органы наружу, особенно лёгкие. Кому вообще нужны легкие? Легкие переоценены. Она сплевывает кровь. Это у нее начало воспаления легких? Иммунитет начал потихоньку сдавать? Прекрасно, тут ведь нет никаких антибиотиков, так, пара трав. Ей что, первооткрывателем становиться? Просто пиздец. Словно она помнит, какая плесень это была. И что делать нужно. Как много у нее времени? Рей внезапно чувствует смерть за своим плечом, ее привычное зловонное дыхание. Ощущает холод костяных пальцев на шее. Из глаз брызжут слезы. Все кашляет. Как дерет горло. Как же больно. — Тише, тише, — такое ласковое, на спине горячие ладони водят круги, дарят покой. Рей не позволяет этому жесту хоть что-то поменять, выталкивает на поверхность боль, страх, унижения и ненависть. Дергается, пытается стряхнуть руки, добивается того, что ее поднимают и прижимают к груди. От Командира пахло книжной пылью, кислыми яблоками и чернилами. Рей пытается заставить себя ненавидеть этот запах. Его рубашка пахнет чистотой, тем, что сосредоточивает в себе безопасность, уют. Дом. Рей давится кашлем, дергается. Отчаянно старается не думать, что объятья несут в себе успокоение. Эрвин был прав в одном. Она скучает по телесному контакту, по простым прикосновениям. Рей никогда не была тактильным человеком. Не так. У нее никогда не было человека, с которым можно было бы быть тактильной, которого можно обнять и почувствовать тепло, биение чужого сердца. Рей была, как говорили?.. Touch starved. Отчаянная до человеческого тепла. Презрение такое сильное, поднимает голову внутри, душит. Рей топит эти размышления в ненависти, ждёт, пока пузырьки перестанут появляться. Это вина Смита, его вина. Снова успокаивающие круги по спине. Верно, нужно презирать и ненавидеть этот жест. Ненавидеть человека, нет, ублюдка, что ее похитил. Видеть в них людей — первый шаг к поражению. — Тише, — шепчет на ухо. — Спокойнее, просто дыши. Рей хочет самой себе вырвать хребет за то, что чужие слова помогают совладать с телом. Из горла доносятся хрипы. К губам прикладывают флягу с водой, сопротивляться сил нет. Просто пьет, глотает воду, позволяет ей хоть немного успокоить саднящее горло. Покорно. Почти смиренно. Это не проигрыш, она просто отступила, чтобы отдохнуть. Перегруппироваться и нанести удар на поражение. Рей хрипит. Пытается не растечься, не поддаться. Успокаивает свой разум. Все в порядке, все хорошо. Она вытравливает из себя слабость. Смит знает, что делает, так хочет, чтобы она за бесплатно отдала им все. Как много у нее времени? Как быстро у нее начнут отказывать почки и остальные органы? Стоит ли?.. Стоит. Стоит. Нельзя думать иначе. Нельзя. Все, что она делает — ради выживания. И все. Нужно прекратить, выкинуть даже зачаток этих мыслей из головы. Поражение ведет к смерти. Любое поражение. Нужно цепляться за это, карабкаться наружу, когда нет сил. Руки Эрвина кажутся змеями, слова утешения — ядом в венах. Рей закрывает глаза и делает то, что умеет лучше всего. — Есть ли у вас хоть крохи совести, или таким ублюдкам, как вы, не выдают? Как можно быть столь жадным? Вы планировали хоть что-то мне оставить? Вам подавай все: знания, разум, тело, душу, а мне что оставите? — шепчет на ухо, хочет отравить в ответ, не дать себе расслабиться и позволить его гнили заполнить ее изнутри, Рей нельзя, не сейчас, иначе это будет ему сигналом, что ее можно ломать таким образом, она должна выйти из этой комнаты победителем. — Остроумие? Простите, но остроумие без всего остального — такая глупость. Знаете, Эрвин Смит, я как ведьма просто обязана рассказать вам сказку, поведать о плохих поступках и хороших. — Я не прошу вас отдать мне все, Рей, только то, что поможет моим людям, — тихо, так же шепчет на ухо, продолжая держать в своих объятьях. Рей хохочет. Смит не знает и не узнает, Рей не отдаст ему этого, ни за что не отдаст. Потому что тогда он ее убьет. Свернет шею, чтобы Рей своим вмешательством ничего не испортила, чтобы она кому-то еще не поведала. У этого мира финал один. И баланс нарушить так просто. Это была еще одна причина, по которой она не хотела идти в безопасное застенье. Возможно, она уже все к чертям порушила. Но Леви умереть не должен был за стеной, не мог остаться там. И даже не знай, кого она притащила, все равно спасла бы. Но может ее действия вписали ее в судьбу мира? Или еще куда? А у нее вообще варианты есть? — В далеком замке, куда добраться не выйдет, даже если очень-очень постараться, — шепчет на ухо. Эрвин давит ей ребра, пока непроизвольно. — ...сыта все время и ненасытна, — Рей хрипит, но это только добавляет антуража. Страшная сказка, под стать этому миру. — ...хоронит подданных, но тех всегда пусты могилы, — он сжимает объятья сильнее, непроизвольно или нет давит на руки за спиной, шипение она превращает в змеиный смех. Играет роль сумасшедшей, отыгрывает на Оскар или два. Рей хочет вжаться в него, пустить яд по венам, вгрызться вновь, ногтями разодрать кожу. Вдавить свои пальцы в слегка кровоточащее плечо. Рей хочет заставить его ощущать отчаяние и страх. Чтобы Смит испытал то же, что и она. Эрвин дергает ее за волосы, заставляет смотреть ему в глаза. Ох, кажется, сказка ему не по душе. Какая жалость. Рей тянет губы в насмешке, лукаво щурится. — ...и вот царица без слуг-страдальцев, — продолжает, видя разочарование и раздражение на дне голубых глаз. — В безумной алчности жует свои же пальцы... Рей не отводит взгляд, не желает проигрывать даже в такой мелочи. Глупый наивный ублюдок, она не собирается сдаваться, не собирается отдавать себя ему в руки. Не заслужил. Может, если он встанет на колени, поумоляет. Или сразу вспорет себе горло, то она подумает. Возможно. — Вот конец ужасной сказки, — она хотела наклонить голову, но чужая рука не дала. — Но я снова голодна. Смит прикрывает глаза, определенно обдумывает, что он будет делать. Рей сейчас обмякла, сил больше не осталось, потратила все на глупое представление. Прямо сидит только за счет командира. — Вы не можете не знать, чем все закончится, — холод в голосе не имеет ничего общего с нежными успокоениями минутой раньше. Он даже представить не может, насколько прав. Рей словила спойлер на целую жизнь. Ее пробирает на смех. — Вы правы, я знаю, что вариантов у меня немного, но, право слово, отдать вам что-то? — хохочет громче. — Скажите, а вы знаете, каковы на вкус?.. Смит сжимает пальцы на ее волосах, несильно дергает, скорее чтобы привести в чувство, чем сделать больно. — Вы всегда говорите жестокие слова, — усмехается он. — Для человека, чья жизнь зависит от меня, вы позволяете себе поразительно много. — Благодарю, — Рей улыбается шире. — Это был не комплимент, — он перехватывает ее под шею, кладет ладонь поверх щеки и почти сталкивает их лица, словно пытается рассмотреть что-то на дне ее глаз. — Из ваших уст эти слова звучат как самая сладкая похвала, — она устала. Безумно хочет лечь и не вставать. Смит смеется вслух, хохочет, задирая голову к потолку. И это заставляет поежиться. Смит был малоэмоциональным человеком, даже хохочущий Аккерман ее удивил бы меньше. — Вы невероятны, только понять не могу, это упорство или глупость? — она кривится, закатывает глаза. — Каждое слово, каждое действие — у вас на все есть ответ. Пытаемся загнать вас в угол, а вы роете подкоп. Рей думает, что сейчас что-то изменится. Что-то потянет ее на дно, словно она перешедшая мафиози дорогу дурочка, а на ногах у нее бетонные сапоги. — Скажите, Рей, как долго вы сможете продолжать в том же духе? — он ласково кладет ее на пол, в каком-то оскорбительном жесте укрывает своим пиджаком. — Мне самому становится интересно, до каких пор вы будете сопротивляться, как сильно вас нужно запугать, обнадежить или же сломить, чтобы вытравить эту раздражающую черту. Сердце у нее замирает. Бьется болезненно в груди. Тревожность раздирает легкие на лоскуты. Рей только улыбается ярче. Открыто и по-доброму, словно говорит со старым другом. — Боюсь, люди столько не живут, — произнесла она. Раздался привычный свист УПМ за спиной. Рей словно вспоминает, где она. — Можем проверить, — звучит как обещание, Эрвин идет к двери. — Вы правы, я не планировал затыкать вас или оставлять во тьме. Надеялся, что вы будете благоразумны, и это станет поощрением. Но думаю, так даже лучше, все же видеть окно и слышать его — разные для вас вещи, верно? Желаю приятно провести время. — Я желаю вам смерти, — тянет, презрительно смотрит. Ее начинает потряхивать, мелко, от ужаса и злости. — Вы можете желать мне смерти сколько вам угодно, но подумайте, откуда это делать приятнее. Из этой камеры? Или из теплой мягкой кровати с полным животом? — дверь скрипит, он стучит по дереву и хмыкает. — Подумайте об этом. Он выходит, но потом, словно вспомнив что-то, развернулся и произнёс: — Леви отправился за стену. К чему это он? Рей смотрит непонимающе, думает, к чему вообще было сказано. Мужчина явно ожидал реакцию или ответ. Рей же хотела, чтобы он ушел и оставил ее. А еще чтобы споткнулся на лестнице и сломал себе шею. — И меня волновать это должно потому что? Неужели вы принесли благие вести? Солдатик сдох собачьей смертью? Что? Нет? Тогда, право слово, мне плевать, — шепот тихий, без задора или жизни, у нее слипались веки. Смешок. Рей закрывает глаза. А потом дергается. Если Леви за стеной... — Как думаете, сможет он найти того человека? — Эрвин упивался ее страхом. Они не посмеют. Это же идиотизм. Эрвин не станет рисковать Аккерманом, не в этом. Она поднимает взгляд на Эрвина и видит его довольную улыбку. — До стены неделя пути, как насчёт поговорить еще раз через пару дней? — Рей не может сдержать рвущийся из нее звериный рев, слыша, как хлопнула дверь. Блять. Блять. БЛЯТЬ.

***

Окно казалось огромной пастью титана с рядом каменных зубов. Окно четко показывало, когда она должна прятаться, когда должна бояться, когда должна смотреть и не отрывать взгляд. Все ее существование сжалось до окна и вида в нем. Моргать страшно, боль в правом плече, на которое пришлось перевернуться из последних сил, доводила до тихого скулежа. Серая комната, серый камень и яркая глотка титана, что собиралась ее сожрать. Ее трясет. Эрвин был прав. Из глаз срываются судорожные слезы. Просто текли, щекоча нос и падая на пол. Рей не может оторвать взгляд, боится моргать и пропустить момент, когда увидит смерть. Раньше с повязкой она могла представить, что окна нет. Но теперь даже такой иллюзией не утешить себя. Эрвин был прав. Она больше не чувствует руки и лодыжки. Тело холодное. Голод начал ее добивать. Обезвоживание тоже не сильно помогало ситуации. Рей не думает, сил нет формировать мысли. Сил нет размышлять. Просто смотрит в пасть монстру. Такая ее смерть, да? Такая идиотская. И сама в ней виновата. Ха-ха-ха. Нет, не она. Не она, не стоит забывать, если умрет, то виноват в этом другой человек. Рей смотрит и забывает о времени, смерти, жизни — цель одна. Так просто дать себе соскользнуть во что-то бездумное и простое, во что-то невероятно рутинное. — Мисс? — голос звучит так далеко. — Мисс? Вы в порядке? В полном, она просто умерла, оказалась в аду, прожила там три года и вместо награды за страдания попала в ебаный пиздец чуть ли не хуже. А так да. В полном порядке. — Госпожа Ведьма? — окно закрывает мужской силуэт, к ее шее прикасаются два пальца. Ведьма? Верно. Ведьма. Рей тянет губы в улыбке. — Что же тебе, голубчик, нужно от Ведьмы? — шепотом, еле слышным, скорее шелест листьев, чем человеческая речь. К ее губам вновь что-то прикладывают. Слабость такая позорная. Она глотает, смаргивает слезы, ощущая боль в горле. Такая невыносимая боль. Пить не может, сил даже на такое нет. Она кашляет, ее приподнимают. Наклоняют голову вбок, позволяют вздохнуть полной грудью и перестать чувствовать боль в плече. Опять вода. Рей устала, дайте ей уже отдохнуть, оставьте. Может, она уснет и проснется дома, умирая от сквозной раны в животе. Вода сменяется супом. Тело хочет жить. Рей тоже хочет. Но что-то в последнее время делать это все сложнее. Не делай добра — не получишь зла. Так она вроде и не делала, солдат спасала ради себя, а не этих глупых самоубийц. Время ускальзывает, как и сознание. Слышится громкий голос. Рей опускают на пол. На следующий день все так же. Голос, еда, вода и небытие. Окно — все та же пасть титана, все так же хочет ее сожрать. Тело онемевшее. Деревянное, тяжелое. Рей видит луну. Думает, что было бы неплохо, если бы свет выжег ей глаза. — Госпожа Ведьма, — Эрд, он стоял перед ней на коленях и протягивал руки. — Я вас подниму, хорошо? Зачем спрашивает, глупенький? Словно у нее выбор есть. — Чего ты хочешь? — шепчет. — Что нужно? Командир послал? Хочет показать, что не все в этом месте твари? Мужчина не отвечает, помогает пить, помогает есть. — Историю, — произносит в итоге, — как в тот раз. Рей смеется, закрывает глаза. — Историю хочешь, Эрд из Элитного отряда? — голос у нее слабый. — Будет тебе история. Связки дерет. — Жил однажды на свете дьявол, — она тихо рассказывает в плату за чужую жалость. Ее тело пребывает в шоке, она это знает. Сколько времени придется потратить на восстановление? А это восстановление вообще произойдет? Рей смотрит в небо. А потом в чужие светлые глаза и за еду и воду рассказывает сказки. Слушает тихий смех и выдыхает. Все еще жива. Но благодарность не испытывает. Не смеет. Нельзя ей человеческими чувствами проникаться к этим ублюдкам. Даже к милому Эрду, который сидит с ней в камере всю ночь и слушает истории. Сказка за суп и воду. Боже, как омерзительно. Продается за то, что должно быть ее изначально. Рей улыбается, чувствует, как безумие целует ее в губы, выдыхает свой пьянящий яд. Ведет пальцами к горлу, раздирает шею. Безумие прокусывает кожу, пьет ее кровь, хохочет на ухо, обещает все и сразу. Избавление обещает. Только головой вниз с обрыва упади. Рей улыбается, глотает яд, глотает отраву и смеется. Звонко, отвечает на поцелуй, столь страстно, что стоило бы постыдиться. На дне глаз у нее тихий омут, самый тихий, самый спокойный. Черти только и ждут. Выжидают жертву, чтобы утянуть под воду и разодрать на клочки. Рей плевать, так искренне, впервые в жизни ей так поебать. Невероятное ощущение. — Мисс? — голос Смита вызывает у нее смех, смотрит невидяще сквозь мужчину и тянет губы в подобии счастья. Из нее сочится подаренный яд, отравляет воздух. — Здравствуй, Командир Разведотряда Эрвин Смит, — склоняет голову, лукаво стреляет глазками. — А ты, я смотрю, соскучился. Эрвин вздрагивает. — Ваша компания притягательна, не смог сдержаться, — натянутая улыбка. А Рей искренняя в своем презрении и ненависти. В желании удавить своими руками. — Лжете, — противно тянет. — Но я прощаю вам эту ложь, но только ее. Она может рассмотреть в чужих руках ее дневник. — Честно сказать, я вами поражен, — он раскрывает книжку и водит пальцами по дерганым строкам, делает вид, что все идет как он хочет. — Три года в одиночку в окружении титанов, далеко от дома. Ваше упорство только восхищает. Я пытался разобраться в написанном, сначала действительно подумал, что вы писали неразборчиво. Переписал все, идеально копируя строки, но не смог разобрать ни слова. — Глупый мальчик, — слабо хихикает, в голове вата. — Наивный, трогать чужое своими загребущими ручками. Рисковый. Не боишься, что прокляну? Смит присаживается на колени, проводит рукой по ее лбу и хмурится сильнее. — Почему же не сделали этого раньше? — Рей позволяет убрать волосы с лица. — Потому что так скучно, — отвечает и улыбается, ощущает, как трескаются губы. — Потому что закончится тогда все быстро и просто. А вы должны страдать. — Вы всегда говорите жестокие слова, — кажется, он говорил что-то подобное ранее. — Будто вы их не заслуживаете. Не думайте, что я хоть на секунду забыла, что вы сделали и делаете, — облака на секунду скрывают солнце, в комнате становится темно. Смит ласково гладит щеку, словно она какое-то животное. Хотя даже к животному отношение лучше. — Опять будете вопросы задавать? Вас самого не утомило? — любопытный вопрос, важный. — Я буду задавать вопросы, пока не ответите, — сталь в голосе, сталь в глазах. Рей смеется, болезненно воет. — Но ведь я отвечаю, просто вам ответы мои не нравятся, — издевка. Смит тоже ее слышит. — Мы всегда можем перейти к радикальным мерам, — жестокость в голосе. Но пальцы все гладят, все дарят нежность, обещают успокоение. — Так почему не перешли? — Рей льнет к руке, намеревается откусить ненужную конечность. Приходится прикрыть глаза, отрубить одно из чувств, чтобы было проще говорить. — Вы хотите, чтобы мы начали вас пытать? — Рей представляет озеро, спокойное красивое озеро, как опускает в него руки. — А это даст результат? Вы знаете, почему пытки абсолютно бесполезны в плане добычи информации? Потому что я расскажу вам что угодно, признаюсь в таких грехах, о которых даже не слышала, — холодная вода, а стоит голову опустить, как виднеется испуганное лицо и последние пузырьки воздуха покидают легкие. — Буду мешать правду с ложью, сколькими людьми вы пожертвуете, проверяя мои слова? Рука замирает. — Знаете, что-то я от вашей назойливой компании утомилась, — смеется вновь. — В последнее время как-то уединения хочется. Может, повторим через три недели этот несомненно увлекательный разговор? — Три недели без еды и воды вас убьют, — хочет что-то еще сказать, но замолкает. Он совершил ошибку. Сам знает. Рей скалится, открывает глаза и смотрит, видя чужое поражение. — Ох, кажется, это ваша проблема, не думаете? — Рей ухмыляется, глумится. И так счастливо смеется. — Вы шантажируете меня своей жизнью? — его слова так ее веселят. — Я вам нужна, а вы мне нет, — нараспев, подавляя кашель. Эрвин поднимает ее как тряпичную куклу, звон цепей заставляет скривиться. Вот вам и пленная принцесса. Только здесь и принц, и дракон — ублюдки. Спасай себя сама, милая. — Вы хотите жить, — себя убеждает или ее? Рей убеждать не нужно, но она так хочет увидеть его лицо, когда она с разбегу прыгнет со стены и покажет средние пальцы. Как он медленно поймет, что она лишила его шанса. Может, даже подразнит тем, что знает. Помашет морковкой, а потом отберет. — Как думаете, что сильнее: мое желание жить или ненависть к вам? — Смит выглядит проигравшим, Рей пьет его осознание, что давить ему больше нечем. Эрвин довел ее до грани, показал бездну, думая, что она испугается. — Вы убиваете себя, — думает, будет благоразумна? Ха-ха-ха-ха. Благоразумие сдохло одним из первых. — Нет, Командир Разведотряда Эрвин Смит, меня убиваете только вы. Она замолкает, закрывает глаза и представляет полет с высокой башни вниз. Все. Разговор окончен.