Глава 33 • Завтра будет новый день

      «Масштабная операция в Адриано: военные ликвидировали банду наркоторговцев. Интервью с бригадным генералом У. Петерсоном»       «Загадочная эпидемия раскрыта! Рейды по изъятию наркотиков продолжаются»       «Отставка главнокомандующего Крофта. Был ли он замешан?»       «Делегация с Парадиза. Равена готовится к приезду послов. Неужели долгожданный мир?»       Леви машинально пролистывал страницы еженедельника, но замыленный взгляд так и не нашёл, за что зацепиться.       — Что-нибудь интересное? — послышался голос Армина из кучи бумаг, которые громоздились на столе в таком количестве, что из-за неё едва виднелся непослушный торчащий хохолок на светлой макушке.       — Нет. Ничего нового, — лаконично ответил Леви и бросил газету в корзину для мусора. Зря только пальцы в типографской краске испачкал.       Все печатные издания пестрили различными вариациями подобных заголовков изо дня в день. Вся Равена гудела: как бы военные ни контролировали газетчиков, слухи так или иначе заполонили город.       И теперь этот пресловутый мир с Парадизом им всем был нужен позарез. Канцлеру и кабинету министров в первую очередь: после такого грандиозного позора военных доверие к ним тоже основательно пошатнулось. Но если с элдийцами удастся договориться, а не свести всё к очередному шаткому вооружённому перемирию, они хотя бы перестанут выглядеть в глазах общественности как горстка немощных идиотов. И гадать, на кого в очередной раз свалилась прорва обязанностей и совершенно ненужного внимания, не приходилось.       Как бы Леви ни хотелось ограничиться одним фактом своего присутствия, как раньше, теперь от него требовалось куда больше. Иначе Арлерт бы просто помер от истощения, придавленный горой документов, из-под которой не смог бы выползти на очередное совещание.       — Если Кирштейн и правда завтра приедет, хрен ему, а не возвращение на Парадиз, — пробормотал Леви себе под нос. Для двоих тут было слишком много работы. Пик и Райнер были заняты своей, а остальные на ближайшее время выпали из обоймы.       — Вы что-то сказали? — глухо спросил Армин, но высказывать ему своё недовольство Леви не стал.       — Хотел спросить, как там Энни, — выдал он первое, что пришло на ум, скорее из вежливости, чем из искреннего беспокойства за госпожу без пяти минут Арлерт. Она-то их всех переживёт.       — Дайте подумать, — голос Армина практически сливался с шуршанием бумаг. — Вечерние приступы тошноты, затем ночные, а потом — вот сюрприз — утренние.       — А дневные?       — Дневные у меня.       И Леви более чем его понимал.       В дверь коротко постучали, и в кабинет вошла их новая секретарша Гертруда. С довольно суровым лицом она плюхнула на стол Аккермана очередную внушительную пачку документов с одной стороны и чашку чая — с другой.       — Это на подпись, — доложила она и без лишних слов вышла в приёмную. Гертруде было уже под пятьдесят, и, судя по её манере держаться, раньше она была либо надзирателем в тюрьме, либо преподавателем в школе для трудных подростков. А её педантичности и любви к порядку уступал даже Леви, что его более чем устраивало, всё-таки он сам принял её на работу.       Лаура уволилась по собственному желанию вскоре после того неловкого разговора, и, по правде говоря, Леви почувствовал некое облегчение. Последнее, что ему сейчас было нужно, это влюблённая и обиженная девица, с которой он был бы вынужден видеться каждый день.       Леви с тоской оглядел фронт работ и вздохнул. Такими темпами домой он доберётся лишь поздним вечером, и вряд ли Сильвия его дождётся. А ведь это первый день, как её выписали, и первый за долгое время шанс побыть наедине. Без шума за дверьми, без опасений, что кто-то может войти в любую минуту, без въедливого больничного душка, который мерещился уже повсюду. И вместо этого он опять погребён под кучей бюрократической писанины. Что на Парадизе, что на материке, даже сильнейший воин человечества не был избавлен от копания в бумажках.       Опасения его не обманули: выбраться из-за стола Леви смог только когда за окном основательно стемнело. Спина ныла, правое колено отнималось, и, как это было ни прискорбно, ладонь снова сжимала рукоятку трости. Фокусы с УПМ и геройства в Адриано не прошли бесследно: профессор лишь развёл руками, назначил лечение и сказал, что если Леви в очередной раз решит заняться акробатикой, ему уже ничего не поможет. Впрочем, Леви не жаловался. Что угодно было лучше кресла.       День был вязкий и душный, голова пухла от объёма информации, а завтра ему потребуются все возможные ресурсы: делегации с Парадиза не каждый вторник приезжают, и чем всё это кончится, никто не знал. Впрочем, для них был припасён небольшой подарочек в виде Трента, запертого в тюрьме, и бонус — бедолага Колин, которому, правда, вряд ли светило что-то кроме скорбного дома. Его вернули в госпиталь под охрану, которая скорее нужна была для того, чтобы Колин не шастал по коридорам, забредая в чужие палаты — в себя он так и не пришёл. Скудно, но лучше, чем ничего.       Лучшее, что сейчас стоило сделать, — это отправиться в кровать. Но, добравшись до дома, Леви без колебаний проехал свой этаж, нащупав в кармане ключи от квартиры Сильвии. Она, скорее всего, уже спит, но он просто проверит. Хотя бы убедится, что она дома и всё в порядке, иначе спокойный сон ему не светит.       Ключ в замке был повёрнут максимально бесшумно, петли на двери давно были смазаны и не издавали ни звука: в том, что он не побеспокоит чей-то сон, Леви был более чем уверен. Но беспокоить оказалось нечего.       — Наконец-то. Я уж думала, ты в министерстве жить останешься.       Сильвия всё-таки его ждала.       Она стояла на пороге гостиной, в пятне тусклого света от настольной лампы. В руках книга, волосы пушистой волной лежали на плече, рассыпаясь по шёлку того самого халата, который Леви помнил более чем отчётливо.       — А я думал, ты соблюдаешь режим, — хмыкнул Леви, стягивая ботинки и прислоняя трость к стене, дома он справлялся и сам.       — Поставить чайник? Или, может, хочешь есть? У меня тут, оказывается, полный холодильник. — Сильвия напрочь проигнорировала его замечание, уже направляясь к кухне, но Леви сделал шаг и взял её за руку. Он потянул Сильвию на себя и осторожно обхватил за талию.       — Нет, — пробормотал он ей в шею и слабо улыбнулся, учуяв нотки знакомых духов. — Я устал. И хочу спать.       — Тогда спать, — покладисто ответила Сильвия, гладя его по спине.       Леви не стал тратить лишнее время, чтобы спускаться вниз, наскоро принял душ и в одном только белье залез в постель, которую сам же утром застилал. В спальне стояла темнота — свет Сильвия не зажигала, и когда его груди коснулась женская рука, Леви вдруг чётко вспомнил свой первый сон, как он тогда думал, с загадочной незнакомкой в главной роли.       Он шумно вздохнул, когда без единого слова их руки и ноги переплелись в тесном объятии, а горячие губы, что касались плеча, дразнили и манили похлеще колодца в жаркой пустоши. Рука сама сползла на бедро, едва прикрытое тонкой сорочкой, и смяла в кулаке шёлк, но тут же разжалась. Нет. Сейчас он ничего делать не будет. Не в тот же самый день, когда Сильвию выписали из госпиталя.       Впрочем, сдержаться в этот момент было куда сложнее, чем в больничной палате, где Леви не позволял себе даже лишнего движения, и отказаться от одной давно отчаянно желаемой им слабости не вышло. Он повернулся к Сильвии и, безошибочно найдя в темноте её губы, наконец-то смог спустя столько времени ощутить тепло, по которому так соскучился.       Они целовались долго, взапой, но без того сносящего голову вожделения, что полыхало в них обоих, как лесной пожар, в самый первый раз. Оно тихо ворчало в глубине живота, словно животное, которое посадили на цепь. Сегодня, в этот вечер, обоим требовалась близость немного другого свойства — спокойная и умиротворяющая, как чашка сонного отвара, который не раз выручал его в особенно плохие дни. В этот раз Леви не собирался спешить, конец света наступал не завтра. Впервые за долгое время — и, если так подумать, едва ли это чувство посещало его ранее — он откуда-то знал, что ещё будет время на всё, что ему захочется. Что ему вообще чего-то захочется.

***

      Но, как часто водится в жизни людей, которые так или иначе вечно оказывались в водовороте событий, моменты полного покоя были для них редки и от этого ценились особенно высоко. Для Леви они были словно талисман, который, вопреки обычаю, в самом деле работал, отгоняя кошмары и липкую черноту, что сидела где-то под сердцем и сдавливала его в невидимых тисках. А ещё желание выстрелить себе в голову от набивших оскомину мероприятий в виде собраний, слушаний, встреч, обедов или ужинов, где от Леви требовалось то, что было им любимо меньше всего — дипломатия.       Порой ему начинало казаться, что, не ожидай его перспектива вечера, который можно было провести с Сильвией, он потратил бы на это всё куда больше своего терпения.       Её саму эта участь стороной тоже не обошла. Являясь одним из главных действующих лиц произошедшего, она как заведённый болванчик повторяла одно и то же, не отклоняясь от выбранной в коллективном обсуждении наиболее безопасного варианта истории, которая сводила её взаимодействие с Логовом к минимуму. Нарушения, которые бы жёстко карались в Марли, уже не имели таких последствий. Ни Марли, ни того мира уже не существовало, но люди остались. И знать всё им было совершенно не обязательно.       Но дела шли неплохо. Прибывшие с Парадиза делегаты оказались настроены более лояльно, чем все опасались изначально. Леви поначалу ломал голову, откуда вдруг появился такой неожиданный акт дружелюбия, которым раньше жители острова не страдали, выискивая подвох, но всё оказалось куда более прозаично.       — А вы думали, я туда в отпуск поехал? — возмутился Жан, сидя за круглым столом в квартире Армина, где они всей компанией едва помещались, собравшись на спонтанный поздний ужин. — Да я спал по три часа в сутки.       — Оно и видно, — хохотнул Конни с полным ртом яблочного пирога, но тут же присмирел, прижимая руку к животу. Тем не менее, он не сдался: — У тебя физиономия ещё больше стала на конскую смахивать.       — И я по тебе очень скучал, — съязвил Жан, но скорее уже по привычке. Порой они казались Леви парочкой пожилых супругов, которые прожили вместе всю жизнь, а трепать друг другу нервы стало необходимым ритуалом. И никакое расстояние этого уже изменить не могло.       Впрочем, пусть раньше он не сильно понимал, что такого «лошадиного» ребята откопали в лице Кирштейна, но теперь даже Леви казалось, что они в чём-то были правы. Жан сильно осунулся, щёки впали, а щетина это только подчёркивала. Отросшие волосы, зачёсанные назад, ещё сильнее вытягивали лицо, которое приобрело немного землистый оттенок. Да, Кирштейн не врал, говоря про отпуск. Отдых ему бы точно не помешал.       — Тем не менее, мы ожидали худшего, — спокойно заметила Пик, глядя вместо него в тёмное окно. Она, в отличие от Конни, с самого приезда Кирштейна держалась с ним уже совсем не так непринуждённо, как раньше.       — Не стану умалять своих заслуг касаемо агитационной работы, — сказал Жан, с досадой и, можно даже было сказать, — обидой косясь на Пик. — Но дело не только в этом.       — И в чём же? — спросил Райнер, благоразумно понюхав вино в своём бокале, прежде чем пить, так как и в этот раз оказался рядом с Энни, которая лишилась его доверия после выходки с гранатом.       — В том, что Парадизу, как и до этого, не хватает ни образованных людей, ни технологий. А на фоне этой болезни и бессилия врачей волнения в народе усугубились.       — Они и здесь, на материке, не то чтобы справились, — ввернула Энни, с тоской отодвигая блюдо с говядиной подальше. Видимо, от неё, как подозревал Леви, Леонхарт теперь тоже тошнило.       — А докладывать об этом не обязательно, — хмыкнул Жан, пожав плечами. — Это всего лишь один из доводов в пользу сотрудничества, и мы им воспользовались. Все, кто приехал сюда, отобраны Хисторией лично, а ей война нужна ещё меньше, чем материку. И потом, йегеристы с этой ситуацией ничего сделать не смогли, а значит, есть шанс немного отодвинуть их в сторону.       Леви усмехнулся. Парадиз с самого начала был обречён на эту ловушку, но сейчас была возможность сделать вид, что элдийцы до неё снизошли. Хистория неплохо умудрилась воспользоваться моментом, чтобы попытаться наладить мир и при этом не расшатать под собой трон.       На время они отложили разговоры о политике, чему Леви только порадовался. Праздный трёп он не сильно жаловал, но от обсуждения дипломатических вопросов уже начинал ощутимо дёргаться здоровый глаз. Куда лучше было провести вечер просто за ужином, наблюдая, как потихоньку косеет от вина и снова начинает нести чушь Райнер, слушать заливистый смех Конни и Оньянкопона, шутки Жана, брызжущие сарказмом, и увещевания Армина, который, по обыкновению без особого успеха, пытался приструнить этот балаган.       Вечер плавно перетекал в ночь, но никто и не думал расходиться, разве что уставшая Энни скрылась в спальне. Вконец охмелевший Райнер вовсю выпытывал у Пик и Армина адрес некоего самого лучшего ювелирного магазина в городе, но стоило им назвать хоть один, тут же отметал вариант за вариантом.       «Нет, ты не понимаешь…ик… мне нужен лучший…»       Леви ухмыльнулся: источник этого энтузиазма был ему понятен. Сильвия последнее время тоже, помимо прочего, была озабочена выбором, что же подарить Аки на день рождения, который наступал через пару недель.       Как ни странно, эта клоунада больше не сопровождалась комментариями Кирштейна. Он совсем затих, а затем выскользнул из-за стола и вышел на балкончик, аккуратно прикрыв за собой дверь. Леви не стал спрашивать себя «зачем», направляясь следом. Просто иногда человеку не стоило оставаться одному, даже если он сам об этом не догадывался.       — Не знал, что ты куришь, — тихо произнёс Леви, наблюдая, как бриз уносит облачко дыма подальше, в сторону притихшего ночного города, лениво мигающего фонарями да редкими огоньками в окнах. — Микаса тебя за это ещё не отчитала?       — Ради приличия пыталась. Но по большей части, не думаю, что её это беспокоит. — Жан покрутил сигарету в пальцах, будто раздумывая, не выкинуть ли, но в итоге затянулся ещё раз. — Я знаю, что вы скажете.       — И что же? — поинтересовался Леви, облокачиваясь на железные витые перила, и протянул ладонь, в которую без лишних вопросов Жан вложил ещё одну сигарету.       Курил Леви редко. И обычно это происходило в кабинете Эрвина, после возвращения из экспедиций. Это был негласный молчаливый ритуал, состоящий из самокрутки и стакана паршивого ядрёного виски. После смерти Эрвина Леви, уже в пустом кабинете командующего, исполнил их поминальный обычай в последний раз и после этого никогда к нему не прибегал.       Но сегодня рука не дрожала, и пусть едкий привкус приятнее так и не стал, теперь это была всего лишь сигарета и ничего более. Надо же.       — Что я идиот, который не видит очевидного.       — Кто я такой, чтобы судить, — Леви пожал плечами и стряхнул пепел, тут же растворившийся в темноте. Ему и без объяснений было понятно, о чём, точнее, о ком идёт речь. Ведь Микаса даже сейчас так и не покинула остров, и одно это говорило о многом. — Но лучше понять поздно, чем никогда.       — Думаю, мне пора сдаться, — сказал Жан куда-то в пустоту, словно говорил сам с собой. — Не думаю, что кто-то из нас будет счастлив, если я продолжу биться головой об стену.       — Это тебе что, война, чтобы сдаваться? Люди ведь не трофеи и не территории. Иногда это просто не твоё. Так бывает.       Жан криво усмехнулся, но не ответил. Пару минут они простояли молча, докуривая каждый свою сигарету и глядя на спящий город, но перед тем, как зайти обратно в гостиную, Леви всё же спросил:       — Вернёшься обратно на материк?       — Сейчас от меня больше пользы, пока я на Парадизе. И я останусь там столько, сколько понадобится. А дальше… Будет видно.       И в этот раз Жан имел в виду ровно то, что сказал. Так как в его голосе Леви уже не слышал прежнего воодушевления, которое прорывалось наружу, как бы Кирштейн ни пытался его скрыть.       — А курить всё-таки бросай, — сказал Леви, затушив свой окурок о перила, не желая воссоединяться с табаком как минимум ещё несколько лет. — Дерьмовая привычка.       Жан не удержался от слабой улыбки и, выпрямившись, как на строевой, приложил кулак к груди, отрапортовав:       — Так точно, капитан!       Поправлять его Леви не стал. Видимо, что-то в этом мире должно оставаться неизменным.

***

      Например, что суды во все времена и в любом, даже самом захолустном и оторванном от цивилизации уголке, — шитая белыми нитками театральщина. Где все с самого начала знают свои реплики, а финал может быть неожиданным разве что для наивного зрителя.       И сегодняшнее представление исключением не было. Тем не менее, Сильвия, которая сидела рядом, то и дело ёрзала на жёстком стуле, неустанно теребя края чёрных перчаток в ожидании начала.       — Ты чего? — шепнул Леви, беря её за руку и легонько сжимая в ладони. — Не тебя же судят.       — Вертела я это всё, — пробормотала Сильвия, но Леви ощутил, как она немного, но всё же расслабилась. Невольно ему вспомнилась их встреча в баре, где Сильвия точно так же охарактеризовала тот давний приём, и еле удержался от нервной усмешки. Ему самому хотелось уйти отсюда как можно скорее.       Зал, полный людей, был далёк от торжественной роскоши, скорее наоборот — казённым духом тут смердело из каждого угла, но на Леви он давил не хуже перегруженного лепниной и позолотой особняка. Суть клетки неизменна, вне зависимости от её внешнего вида. Не по себе в той или иной степени тут было всем, но жальче всего было Изабель, которая хоть и старалась держаться, побелела так, будто её щедро обсыпали мукой. Джима на заседание не пустили, и без его хрупкой фигурки рядом она выглядела ещё более одинокой, даже в окружении людей.       Насколько Леви было известно, они продолжали жить дома у Петерсона, и, судя по этому, а также новому и явно недешёвому платью Изабеллы, подогнанному точно по фигуре, вряд ли хозяин был этим так же недоволен, как в самом начале.       Сам он сидел неподалёку от места канцлера, исполняющего сегодня роль судьи, обложившись документами, и казалось, не замечал никого и ничего. Но Леви этим уже не обманывался: Петерсон замечал всё и всех, даже если было ощущение, что окружающее его совершенно не интересует.       Наверняка он уже оценил и запомнил всех зрителей, чей шёпот превратился в непрерывное гудение, как от роя пчёл, считал каждый настороженный взгляд делегатов, что сидели обособленной группкой на специально отведённых местах в первом ряду. А также старательно избегал смотреть что на Леви с Сильвией, что на кого-то ещё, кто вместе с ним готовил это представление последние недели.       Когда стрелки часов указали ровно на десять, в зале появился канцлер с помощниками, голоса стихли: шоу начиналось.       На настоящий суд это, как и думал Леви, походило мало. Скорее, на своеобразную пресс-конференцию, где общественности сообщали то, что сочли нужным. Даже обвиняемых выводили, как уродцев на ярмарке — смотрите, не обманываем. Вот вам сросшиеся у близнецов головы, вот вам три руки, а вот старик, которому на самом деле восемь.       Правда, пришлось обойтись без гвоздя программы — демонстрировать безголовый труп Хейвуда было бы уже слишком. Вместо него отдувался Бертольд, фамилии которого никто так и не узнал. В отсутствие своего начальства именно он был главным источником показаний и дал их, как миленький. Испытав на себе действие «Дыхания дьвола», Бертольд совершенно не стремился повторять этот опыт. А именно это ему и пообещал не кто иной, как самолично Петерсон в случае отказа сотрудничества. Берт хотел жить, и это ему пообещали. Только Леви был совсем не уверен, что обитание в тюрьме до пенсии можно назвать жизнью.       Но главным подарком для Парадиза оставался Генри Трент: именно при его появлении с лиц элдийцев мигом слетели маски напускной сдержанности, превратившись в морды хищников, в лапы которым наконец-то попала беглая жертва. Трента согласились конвоировать на остров для окончательного суда, в который Равена вмешиваться не стала. И Леви был более чем уверен, что, в отличие от материка, где на смертную казнь был введён мораторий, дома Трент вряд ли протянет долго. Сам он понимал это уже давно, судя по глазам, в которых сквозило тупое равнодушие, характерное для тех, кто смирился со своим поражением. Вместе с ним домой отправляли и Колина, но вряд ли предстоящий суд мог кардинально изменить судьбу парнишки, который теперь едва ли был в состоянии назвать своё имя.       Само же участие Крофта и ряда его подчинённых в этом деле было решено свести к минимуму в виде преступной халатности и обвинении в коррупционных схемах. О связи бывшего главнокомандующего с Логовом ни общественности, ни Парадизу было решено не докладывать и оставить это дело под грифом «Секретно». Его арест и без того был серьёзным ударом по репутации как военных, так и самого канцлера, а значит, заключение под стражу ограничилось для Крофта сроком в десять лет. Во всяком случае, официально.       Два часа с небольшим перерывом на антракт. Итог долгих месяцев борьбы уложился в жалкие полторы сотни минут сухих заученных на зубок реплик.       Леви не ждал ни радостного возбуждения, ни головокружительного облегчения, не говоря уже о каком-то триумфе: если говорить о справедливости, большая её часть так и осталась за сценой. Но вместе с последним ударом молотка, ознаменовавшим конец заседания согласно давней традиции, которой судьи в Равене до сих пор придерживались, он наконец-то выдохнул. А Сильвия перестала впиваться пальцами в его ладонь. Дел предстояло ещё немало, но теперь им всем можно хоть немного выдохнуть.       — Уолтер. Ты. Обещал, — процедила Сильвия, схватив Петерсона за рукав, и, похоже, не только за него: судя по тому, как генерал поморщился и еле как удержался, чтобы не стряхнуть с себя нахалку, та его неслабо ущипнула.       — Да помню я, нечего руки распускать, — шикнул он, нервно оглядываясь. — Тебе это прям сейчас нужно? Потом нельзя?       — Не хочу я потом в тюрьму таскаться, — не унималась она, всё ещё не давая Петерсону вывернуться.       Леви стоял рядом и даже не пытался прекратить это безобразие: в вечных перепалках Сильвии и Петерсона он даже начал находить некоторый исследовательский интерес, заключённый в том, кто выйдет из себя первым. А разнять их он всегда успеет. Тем более, сейчас он был полностью на её стороне.       На них уже стали коситься те, кто не успел уйти, и Петерсон, не желавший к своей персоне лишнего внимания, сдался.       — Идём за мной, только быстрее. И времени у тебя немного.       — А много мне и не нужно, — заверила его Сильвия, и все трое покинули зал совещаний через боковую дверь.       Петерсон вёл их по одинаковым безликим коридорам, отделанным сероватыми деревянными панелями, которые совершенно не придавали уюта, а скорее навевали чувство клаустрофобии. Именно этим путём приводили и уводили заключённых, которым развлекательные прогулки не полагались.       Леви уже начало казаться, что они не успеют, но за очередным углом послышался нестройный гул шагов, и Петерсон ускорился, оставив их позади, бросив через плечо короткое: «Стойте тут».       — Майлз! — окликнул он одного из солдат. — Крофта в пятую, остальных по машинам и ждите.       Кем бы этот Майлз ни был, приказа он не ослушался. «Пятой» оказалась комната неподалёку, без окон и почти без мебели: стол и пара стульев, на одном из которых теперь сидел Крофт, закованный в наручники и глядевший на них с выражением тотального презрения.       — И зачем это всё, Петерсон? Разве я не сказал всё, что вы хотели?       — Зато я сказала не всё, — голос Сильвии заполнил комнатку, отразился от голых бетонных стен и звонко ударил по ушам.       Она порылась в кармане пиджака и выудила оттуда сложенный пожелтевший лист, который положила на стол прямо перед Крофтом.       — Тебе привет от Триши Хардинг. Если ты такую ещё помнишь.

***

      Домой они ехали по большей части молча. Казалось, короткий разговор с Крофтом выпил из Сильвии все силы: она расползлась на сидении, как медуза на песке, и бездумно провожала взглядом мелькающие за окном дома. Леви это не удивляло: он прекрасно знал по себе, что осуществление мести, даже если она не совсем твоя, оставляет внутри лишь тоскливую мрачную пустошь. А месть однозначно свершилась — Крофта перекосило, будто его разбил инсульт. На пару мгновений Леви всерьёз думал, что это и правда так. Ещё бы. Безродная девица, которую он выкинул как мусор вместе с ненужным приплодом и едва ли вспоминал обеих хоть иногда, сумела достать его даже из могилы. И ответить ему было уже нечем.       Да, десять лет были небольшим сроком. Но, учитывая возраст и далеко не самые лучшие условия, Крофт вряд ли ещё раз окажется на свободе. И думать о нём больше не хотелось совершенно ни в каком виде.       — Хочешь выпить? У меня дома есть бутылка довольно неплохого вина, — Леви сам был удивлён своему предложению. У него никогда не было привычки расслабляться с помощью алкоголя, не особо то он ему и помогал, только мешал координации, что наоборот напрягало ещё больше.       Но иногда можно было и махнуть на это рукой. Вряд ли хирургическая точность движений сегодня ему пригодится, а Сильвии отвлечься тем более бы не помешало.       — А вы полны сюрпризов, господин Аккерман, — улыбка у неё вышла вялой, но благодарной. — Не смею отказываться.       Вино, которое ему два года назад подарил Оньянкопон, и правда должно было быть неплохим. Особенно если верить этикетке: 835 год, виноградники Риоджи, которых в скудных остатках природы уже не существовало, но тогда они считались одними из лучших.       На вопрос, почему ему дарят что-то настолько ценное, Оньянкопон только отшутился: «Откроешь в какой-нибудь особенный день, кэп, а у меня есть ещё парочка». Леви тогда так и не решил, какой считать особенным, и бутылка осталась в тёмном углу кухонного шкафа ждать своего «особого случая». Так почему бы и не сегодня?       Спустя полчаса он уже был на пороге квартиры Сильвии, но встречать его так никто и не вышел: видимо, когда она заявила, что для начала смоет с себя весь этот пропитанный бюрократической пылью день, Леви недооценил масштаб данного мероприятия.       Постучав в дверь ванной и получив подтверждение, что никто не упал и не расшиб голову о кафель, он отправился на кухню. Но отчего-то ждать сейчас отчаянно не хотелось. Странное чувство накрыло резко, неожиданно, как ливень посреди солнечного дня.       — А ты всё продолжаешь меня удивлять, — на его счастье Сильвия не выказала ни единого признака возмущения, когда увидела на пороге Аккермана с вином в руках и полным отсутствием стыда за такое нарушение всех возможных приличий.       — Не я нагло засел в ванной, — парировал Леви, и правда не испытывающий никакого стыда.       — Я уже собиралась выходить, но если ты не возражаешь…       — Да пожалуйста, — хмыкнул Леви, откупоривая бутылку и разливая вино по бокалам. Вручив один Сильвии, сам устроился на узком бортике ванной и, пристально разглядывая едва прикрытую пеной фигуру, отпил глоток. И правда, чертовски вкусно.       Сильвия была с ним, похоже, солидарна: к щекам прилил румянец, глаза заблестели, кожа, влажная и распаренная, будто светилась, сбросив тусклый цвет усталости, избавившись от тревоги и десятка лет впридачу. Леви глубоко вдохнул и выпил ещё, чувствуя, как по телу разливается тепло, а в голову ударяет сладкое ощущение предвкушения чего-то очень желанного.       — Ты на мне дыру протрёшь, — Сильвию эта сцена явно забавляла, и из-под её пальцев на брюки Леви полетели ошмётки пены, тут же осевшие мокрыми пятнами. — Ведёте себя просто бесстыже, капитан.       — Именно так. Я всего лишь неотёсанный военный, госпожа Фернандес. На звание джентльмена года не претендую.       Хотя последнее время Леви будто и правда пытался его добиться. Ещё с госпиталя он опасался даже прикасаться к Сильвии лишний раз: слишком живы были в памяти жуткие моменты, где она болталась на волосок от смерти, или как её перекашивало от боли при любом неосторожном движении. Она старалась не показывать это при нём, но Леви замечал больше, чем ей хотелось.       И он держал себя в руках последние пару недель, словно имел дело с целомудренной девственницей.       Но Сильвия уже не была смертельно ранена. Больше не хваталась за бок в приступе боли, а многострадальные пальцы получили свободу от гипса. Сейчас она, невероятно красивая и одуряюще соблазнительная в этой пене, которая не давала рассмотреть наготу полностью, гипнотизировала его лукавой провокацией, плескавшейся в зелёных глазах.       Она залпом выпила остатки вина, поставила бокал на столик рядом и, схватив Леви за рубашку, которая тут же намокла в её руке, притянула его к себе почти вплотную.       — К чёрту джентльменов, — прошептала она ему в губы и стала инициатором абсолютно несдержанного, почти пьяного поцелуя, после которого уже невозможно было просто лечь спать.       И сегодня просто спать Леви точно не собирался. Пару мгновений он ещё умудрялся сохранять шаткое равновесие, удерживаясь на скользком краю ванны, но обнять хотелось куда сильнее, чем хвататься за остатки контроля. Едва успев спасти хрупкое стекло от краха, примостив его не глядя куда-то на пол, Леви полностью поддался ласковым рукам, которые затянули его в ещё горячую воду.       Наверное, они залили весь пол, но Леви это нисколько не волновало. Сосед снизу возмущаться не будет, сейчас он был занят более важными делами.       Например, безостановочно целовал горячие губы, влажную шею и сминал пальцами сквозь пену грудь, мягкую, полную, едва умещающуюся в ладонях. Слушал тихие стоны, от которых, несмотря на жару, бежали мурашки, и был счастлив.       Его насквозь мокрая потяжелевшая одежда поддавалась с трудом, но вдвоём они справились довольно быстро, и всё лишнее было нещадно выброшено за борт. В какой-то момент Леви подумал, что матрас для Сильвии будет куда более предпочтителен, но сделать ничего не успел — без особых церемоний его толкнули за плечи, заставляя осесть на дно и упереться лопатками в стенку.       И когда Сильвия забралась ему на бедра, прижавшись всем телом, а ухо обжёг шёпот, который увещевал его лишний раз не дёргаться, Леви с готовностью подчинился. Вместо матраса вполне сойдёт и он сам. Какое ему было дело до жёстких неудобных поверхностей, когда перед глазами открывался такой вид? Сопротивлялся бы этому разве что полный псих.       — Думаю, я буду чаще составлять тебе тут компанию, — выдохнул он, сжимая в руках разморённую Сильвию, по телу которой ещё пробегала дрожь от полученной разрядки. У него самого сердце ухало в груди, а в ушах продолжали звучать громкие стоны, усиленные отражением от кафельных стен. В том числе, и его собственные.       — В таком случае, мы затопим весь дом, — пробормотала Сильвия, проводя пальцами по россыпи ярких следов от поцелуев, которые сама же оставила на его плечах и груди.       — Значит, нам нужен свой, — слова сорвались сами по себе, но Леви это уже не пугало. В конце концов, от идеи высаживать петунии на своей клумбе он всё ещё не отказывался. Тем не менее, тревога успела заставить сердце биться чаще уже не от остаточного возбуждения. Испугает ли это Сильвию, он, увы, не знал, и несколько секунд её молчания почти заставили его обратить всё в шутку.       Почти.       Позже, когда пол был вытерт насухо, вино допито, а еда сметена с такой скоростью, будто оба не ели неделю, в квартире на четвёртом этаже наступила тишина. Не скрипело открытое окно в гостиной, с улицы, на удивление, не доносилось ни гула моторов поздних машин, ни чьего-то хмельного веселья. Редкая для города тихая ночь. Ушей касались только тиканье часов на полке да мерное дыхание Сильвии под боком. Поразительная ясная тишина, которую Леви раньше едва ли мог расслышать. В его голове всегда было куда более шумно, чем на любой из улиц самого оживлённого города в мире.       Но не теперь. Пока он ещё не совсем понимал, как распорядиться такой необычной свободой и чем нормальные люди заполняют эту пустоту. Но в жизни Леви Аккермана бывали задачки и посложнее.       В конце концов, ничего абсолютного не существует. Ведь даже сейчас, в этом безмолвии, один голос всё же был. Тихий, почти шёпот, уютный, как давным-давно забытая колыбельная.       «Всегда хотела свой дом».