I

      Вдали виднелись огромные каменные столбы, оплетённые цепями непостижимых размеров — казалось, они не столько поддерживали эти титанические колонны, сколько сковывали их, удерживая от какого-то невообразимого движения. Само это зрелище должно было заставить нас отступить, но мы, понурившись, угрюмо брели по высокой траве, протаптывая путь впервые за вечное время заточения этого места.        Спустя девять часов, приблизившись к столбам, ограждавшим нас от пугающей неизвестности, мы наконец смогли оценить их истинный масштаб. В бинокль я разглядел, что их чернота была не просто цветом — она поглощала свет, искажала очертания, словно само пространство вокруг них было слегка неправильным. На душе стало жутко.        Мои спутники положили сумки и уселись на траву. Я опустился следом, но что-то не давало мне покоя. Какое-то гнетущее чужое чувство обуревало меня.        Мы сами не заметили, как воздух сгустился, наполнившись сладковатым запахом гниющей меди. Один из спутников — самый молчаливый из нас, Мартин,  — вдруг резко выпрямился, уставившись в пустоту перед собой. Его губы зашевелились, повторяя одно и то же слово, но звук не выходил наружу, будто кто-то опустил рубильник, отвечающий за слух. Только по движению губ я понял, что он беззвучно шепчет: «Веревки... веревки...». Его пальцы судорожно сжимали и разжимали пустоту перед грудью, будто пытаясь ухватиться за невидимые нити.       Трава под нашими ногами внезапно зашевелилась, хотя ветра не было. Стебли начали медленно обвиваться вокруг голеностопов — нежно, почти ласково, но с неотвратимой силой, противостоять которой никто не мог. Элай, по природе своей будучи очень чувствительным, первым почувствовал это и попытался закричать. Я понял это только по широко открытому рту, но когда он посмотрел вниз, его рот мгновенно закрылся, а на лице застыла гримаса ужаса. Я опустил взгляд. Трава не просто двигалась — она пульсировала в такт нашему дыханию, будто мы вдруг оказались соединены с этой землёй, стали единым организмом.       Когда Элай попытался вырваться, стебли на мгновение сжались сильнее, оставив на коже шрамы в виде причудливых узоров, которые невозможно описать.        Внезапно Макс беззвучно засмеялся. Он дико вращал испуганными глазами. Не было ни единого звука, только его безудержно дёргающееся лицо, изображающее беззвучный смех, почти истеричный, не прекращавшийся даже тогда, когда он начал задыхаться. Вдруг, за всё время привала, я услышал звук — это был голос Макса:       — Вы не видите? — выдохнул он между приступами неслышного хохота, указывая пальцем в пространство между столбами.       — Они здесь. Они всегда были здесь.       По его лицу текли слёзы, но в них не было страха — только какое-то болезненное озарение, дорого стоившее моему другу. Когда я последовал его взгляду, мне показалось, что на секунду я действительно увидел что-то — не фигуры, не силуэты, а скорее... отсутствие чего-то, пустые места в воздухе, где мир будто сворачивался в себя.        Звук его голоса вновь пропал. Мгновения, растянувшиеся на вечность, исчезли в призрачном небытии. Полная тишина обрушилась на нас — настолько густая, что казалось, будто распространение звуковых волн в этом пространстве стало невозможным. Затем пришёл звук — но не извне, а изнутри, будто кто-то осторожно провёл смычком по моим собственным нервам. Это была музыка, если можно так назвать последовательность вибраций, которые заставляли зубы ныть, а кости резонировать на грани боли. Мартин упал на колени. Он прижал ладони к ушам, но это не помогало — звук шёл не через уши. Элай стоял неподвижно, с лицом, залитым слезами, а Макс продолжал смеяться, его тело сотрясалось в такт этой чуждой, неземной симфонии. И тогда я понял, что столбы перед нами — не преграда.       Они — камертоны. И кто-то только что ударил по ним.