II

      Мы шли дальше, но с каждым шагом законы этого места становились всё более чуждыми и непонятными для нас. В груди сжимался холодный ком тревоги, а разум цеплялся за привычную логику, словно за последнюю нить, удерживающую меня от безумия. Что, если всё, что я знал, было лишь иллюзией, а здесь — подлинная суть вещей, жестокая и безразличная? И хуже всего было непонимание: я даже не мог сказать, теряю ли я себя или, наоборот, впервые прозреваю.       Трава под ногами то превращалась в густые жгуты, больно секущие по скрытым под брюками ногам, то становилась мягкими лианами, обвивающими лодыжки, то рассыпалась в чёрный песок, оставляя после себя лишь узор из трещин — будто земля была кожей, а мы — насекомыми, ползущими по ней. Когда мы проходили мимо колонн, я наступил на что-то мягкое, и почва слегка прогнулась подо мной, словно под нами лежало что-то огромное и дышащее. Я отшатнулся и замер, но ничего не произошло — почва выглядела прежней. Оглядевшись по сторонам сквозь невероятную усталость и апатию, охватившие не только тело, но и, казалось, воздух вокруг, я, сделав над собой усилие, побрёл вслед за своими спутниками, которые, кажется, даже не заметили, что я отстал.        Воздух был густым, сладковато-тяжёлым, как перед грозой, но часть, которую принято считать небом, оставалась безоблачной — лишь бледно-лиловая дымка, мерцающая там, где должен был быть горизонт. Иногда она сгущалась в странные фигуры — то ли облака, то ли далёкие силуэты каких-то построек, описать которые невозможно.        А потом начались изменения. Мартин вдруг остановился, уставившись в пустоту. Его грубое, обветренное лицо, слегка скошенный на лево нос словно приготовились почувствовать малейшее изменение в окружающем нас мире.        — Ты слышишь? — вдруг громко прошептал он, обращаясь ко мне.        Я попытался ответить, но не смог пошевелить ни единым мускулом тела и просто молча стоял, смотря на него. Как я не прислушивался, но ничего не смог услышать. Но он стоял, заворожённый, будто слушал чью-то речь. Потом его сухие губы дрогнули, по грубой коже лица скатилась одинокая, горькая слеза и он начал что-то бормотать — тихо, почти ласково, как будто уговаривал ребёнка. Его глаза были широко раскрыты, зрачки расширены до предела.        — С кем ты говоришь? — спросил я.        Он повернулся ко мне, и в его взгляде не было ничего человеческого — лишь холодное, почти механическое любопытство.       — Она объясняет, — сказал он. — Она объясняет, как устроено настоящее...        Его рука вдруг дёрнулась, пальцы сложились в странный жест — не символ, не знак, а нечто другое, будто он пытался изобразить форму, которой не существует в нашем мире. Потом он улыбнулся — слишком широко, неестественно — и пошёл вперёд, не оглядываясь.        Вырвавшись из ступора, я сделал шаг, но его силуэт, стоявший в нескольких метрах от нас, растворился в белесом тумане, непонятно когда появившемся вокруг.        Через ещё пару часов мы набрели на небольшой ручеёк. Он беззвучно лился — капли абсолютно бесшумно падали на траву рядом. Вода в нём была прозрачной, словно идеально чистой, но стоило мне зачерпнуть её в ладони, она оказалась густой, как масло, и стекала слишком медленно, будто сопротивляясь гравитации. Элай, мучимый жаждой, сложил руки, набрал в них жидкость и всё же сделал глоток — он замер. Несколько мучительно долгих мгновений спустя его лицо исказилось странной гримасой.        — Она... сладкая, — пробормотал он. — Но...        Он не успел договорить. Его глаза вдруг потемнели, — белки глаз мгновенно стали чёрными, как те столбы, охраняющие этот мир, — а изо рта Элая хлынула та же странная жидкость, но она мерцала, словно в ней плавали крошечные звёзды. Его молодое, ставшее совсем детским лицо было искажено всё той же гримасой, но он не кричал. Он смеялся — всё тем же проклятым беззвучным смехом. На мгновение показалось, что я даже услышал его голос — тихий, невнятный шёпот, будто исходил не из его горла, а из глубины земли под нами.        Потом он упал. Его тело начало стремительно меняться, — кожа покрывалась узорами, похожими на письмена, кости хрустели, перестраиваясь. Мы отпрянули, но было уже поздно — его пальцы сплелись в те же странные жесты, что и у первого пропавшего, а из раскрытого рта вырвался звук, который нельзя было назвать ни криком, ни речью — нечто среднее между скрипом старых оконных петель и шёпотом на несуществующем для нас языке.        После этого, то, что пару мгновений назад было моим спутником, встало и медленно пошло в другую сторону — не вперёд, не назад, а под каким-то невозможным углом, будто пространство вокруг него слегка изогнулось. Через несколько шагов он просто... исчез. Не растворился, не пропал — а словно вышел за рамки, как будто наш мир был плоским рисунком, а он нашёл способ отступить вглубь.       Спустя ещё какое-то время началось самое худшее для меня. Это были голоса. Они звучали не в ушах, а между мыслями — тихие, чужие, вкрадчивые. Иногда это были обрывки слов на языке, которого не должно было существовать. Иногда — просто ощущения, переданные прямо в сознание: вкус металла на языке, воспоминание о месте, где ты никогда не был, внезапный ужас перед чем-то, что я даже не мог себе представить.        Один раз я услышал плач. Он шёл отовсюду сразу — из-за камней, из-под земли, из собственной груди. Это был плач ребёнка, но в нём была какая-то неправильность — слишком много интонаций, слишком много голосов в одном, будто рыдали сотни существ, слившихся в единый чудовищный звук. Я закрыл уши. Не помогло.  Потом плач сменился смехом — и это было ещё хуже. Он был радостным, искренним... и абсолютно безэмоциональным. Как если бы что-то пыталось имитировать человеческую радость, но не понимало, зачем люди смеются.       И самое ужасное — иногда казалось, что это место отвечает нам. Спустя ещё какое-то время нашего похода Макс крикнул в пустоту:       — Почему?       И через несколько секунд эхо вернулось — но это был не его голос. Это был голос Элая. Он звучал одновременно и как шёпот, и как громовой раскат, и как пение ветра в пустых пещерах.        Мы долго стояли, не знаю о чём думал он, но неожиданно для меня он сам ответил себе, всего лишь одним словом:       — Потому.       Он посмотрел на меня совершенно спокойно, с теплом в глазах, словно мы, как всегда после хорошей вечерней прогулки, вместе прощаемся. Вдруг, неожиданно резко, его тело скрутилось в спираль, он брызнул прозрачной неосязаемой жидкостью, спираль закрутилась в воздухе и исчезла, жидкость мгновенно испарилась, а от моего последнего спутника не осталось ни следа.        Я остался один. Лишь позже, раздумывая об этом невероятном месте, я понял, что в этом «Потому» не было ни злобы, ни насмешки — лишь холодное, безразличное констатирование. Как если бы муравей спросил у человека, зачем тот наступил на муравейник, и человек даже не задумался бы над ответом.       Солнце перестало двигаться. Время текло иначе — иногда минуты растягивались в часы, иногда часы пролетали за мгновение. Но вскоре часы остановились. Компас то вращался безумно, словно магнитные полюса этого места менялись каждую секунду, то вообще прекращал реагировать на любое взаимодействие с ним.        Всё время чувствовалось, что кто-то наблюдает за мной. У того, кто это делал, не было ни эмоций, ни желаний в привычном нам понимании. Он просто наблюдал. Не с враждебностью. Не с любопытством. Просто потому.