Во тьме

Моника очнулась от ледяного ощущения на коже. Сначала темнота. Только её собственное прерывистое дыхание. Потом слабый свет из-за трескучей магической лампы в углу. Она попыталась пошевелиться и поняла, что привязана к деревянному стулу. Тугие верёвки впивались в запястья. Из тени шагнули трое — Мальсибер, Эйвери, и Барти Крауч-младший. Они были расслаблены, даже весёлые. Лица полные ожидания, как перед началом игры. Скрещивая руки Мальсибер заговорил: — Ну наконец-то. Доброе утро, красавица. Барти смотрел на нее с ухмылкой наклонившись ближе к её лицу. — Мы у меня дома. Точнее, в подвале. Сильно не ори стены зачарованы. Никто не услышит. Моника сглотнула, пытаясь сохранить хладнокровие. — Какого черта вы делаете? — В последнее время ты суешь свой нос не в свое дело. Пандора уже поплатилась за то что рассказала тебе о всем. Ты конечно умница что не расказала никому, но мы должны быть уверены в твоём молчании. — отвечал Эйвери. Крауч обходил её кругом осматривая со всех сторон, а схватив потом ща волосы оттянул назад. — Всё зависит от тебя. Непреложный обет или мы заставим тебя молчать. — Я не собираюсь давать вам обет. — проверила та сквозь зубы. Ухмылка на лице Крауча увеличилась он направил палочку на неё, выговаривая заклинание: — Круциатус! Невыносимая бол пронзала тело девушки, крики сами по себе срывались с губ и заполняли пространство комнаты. Это была не просто боль это было пламя, которое прожигает каждую клетку тела, как будто в её нервы вгрызается огонь, расползающийся волнами от кончиков пальцев до самого сердца. Когда Барти Крауч-младший во второй раз направляет на неё палочку, её тело выгибается дугой, не по её воле, а потому что мышцы будто разрываются изнутри. Звук собственного крика сливается с глухим гулом боли, и она теряет ощущение времени, не знает длится ли это секунду или вечность. Мальсибер тоже не дает ей передышки. Его заклинание не менее беспощадно, но в нём есть что-то извращённо хладнокровное будто он наслаждается каждым спазмом её тела. Она не может ни умолять, ни плакать: голос предан боли, а разум отчаянию. Нет крови, нет ран, но её душу будто выворачивают наизнанку. В этой муке исчезает всё: память, надежда, ощущение себя. Остётся только боль абсолютная, безысходная, бесконечная. — В этот раз, никакой Джеймс или кто-то другой не спасет тебя, маленькая грифиндорка. — Вы ошибаетесь! Крикнул громкий голос и в одно мгновение в комнате появились Джеймс, Сириус, и Регулус, так-же был Питер но Моника не заметила его сразу ведь тот был в подобии крысы. — Экспелиармус! Выкрикнул Джеймс и тогда слизеринцов оттолкнуло в стену. Петигрю приполз к Монике оглядывая её: измученная, на глазах видны слёзы. Он осатнылисля возле её плеча, и был рядом, пока к ней не подбежал Регулус. — О куда вы узнали что я тут? — Они сами рассказали мне о своем плане, думали я тоже у ним присойденюсь. Я поспешил расказать брату и другим. Прости что немного поздно. — говорил Блэк младший. Дальше было всё как в тумане, громкие крики слизеринцов, взволнованные голоса парней. Свет был резким, холодным. Моника зажмурилась, дыхание сбилось. Простыни под пальцами шероховатые, боль в теле глухая, как эхо ушедшего кошмара. Но больше не было боли, только опустошение. Открыв глаза перед ней стояли её друзья. — Она шевельнулась! — голос Лили, дрожащий и полный надежды. — Мони, ты как? Моника медленно открыла глаза. Над ней склонились лица, знакомые, родные. Римус. Сириус. Джеймс. Питер. Марлин. Мэри. Лили. Даже Регулус выглядел обеспокоенный. Римус держал её за руку, взгляд сломленный, как будто это его пытали, а не её. — Сестра. — прошептал он. Моника хотела что-то сказать, но горло сжалось, как будто слова застряли где-то между ужасом и бессилием. Она лишь кивнула, едва заметно. Сириус сжал кулаки. — Эти ублюдки Барти, Эйвери и Мальсибер. Как только мы их вновь достанем, я клянусь… — Сириус, — резко перебил Джеймс, — Не сейчас. Не при ней. Питер молчал, как будто не знал, как правильно дышать в этой комнате. Регулус стоял чуть в стороне, взгляд затенённый не враждебный, но будто отстранённый. Он смотрел на Монику так, словно не знал, имеет ли он право тоже быть тут. — Мы так волновались, — голос Марлин был срывающимся. — Мадам Помфри говорила, ты можешь не очнуться. — Но сейчас ты с нами, — продолжила Мэри, — и это главное. Лили опустилась рядом, и обняла подругу. И только тогда Моника заплакала. Беззвучно. Слёзы текли по вискам, сливаясь с подушкой. Не от боли. От того, что они были рядом. Что они её не оставили. Комната притихла. В этой тишине был их общий обет — больше никогда. Никогда не позволить ей, или кому-то ещё, пройти через это снова.