Так нужно

Прошло несколько дней, но для Моники они тянулись как вечность. Снаружи всё было как обычно — занятия, домашние задания, завтраки в Большом зале, смех друзей, — но внутри неё царил полный беспорядок. Она ходила по коридорам как в тумане, стараясь избегать оживлённых разговоров и громкого смеха, всё чаще уединяясь в библиотеке или просто сидя у окна в спальне, наблюдая за осенним небом, которое становилось всё мрачнее с приближением октября. С Сириусом они почти не виделись. Он, казалось, тоже заметил её отдалённость, но не настаивал. Лишь изредка ловил её взгляд за завтраком, подмигивал или слегка улыбался — а она лишь вежливо кивала, не зная, как начать разговор. Её мысли были сплошным клубком сомнений. «А вдруг это всё слишком быстро?» «А если он однажды передумает?» «Что, если его мать права?..» Иногда ей казалось, что их чувства с Сириусом — как хрупкий пузырь, готовый лопнуть от любого неловкого слова. И кольцо на пальце, которое когда-то грело душу, теперь стало напоминанием о весе этих отношений. О том, что это может быть не просто влюблённость, а нечто куда большее… и страшнее. Однажды вечером, проходя мимо гостиной, она увидела, как Сириус сидел в кресле с Джеймсом, смеясь над каким-то комментарием, — и в груди что-то кольнуло. Она соскучилась. Очень. Но сомнения были сильнее. Когда Мэри вечером невзначай спросила: — Всё в порядке между вами? Ты как-то… не с ним почти. Моника только пожала плечами: — Просто думаю. Надо всё обдумать. Никто её не торопил. Но каждый день без него ощущался всё тяжелее. И всё же она знала: скоро придётся принять решение. Или отпустить… или наконец позволить себе поверить, что она заслуживает быть любимой. Была середина дня. Солнце, пробившееся сквозь редкие облака, освещало окна Большого зала, где ученики неспешно обедали. Моника сидела с Лили, Римусом и Питером, ковыряя вилкой в тарелке с картофельным пюре, когда в зал влетела сова и, сделав круг, аккуратно сбросила конверт ей на колени. — Опять от Сириуса? — лениво спросила Лили, отхлёбывая тыквенный сок. Но Моника уже с первого взгляда поняла — это письмо не от него. На конверте было выведено чётким, строгим почерком: «Монике Люпин, Хогвартс». На обороте — герб рода Блэк. Сердце сжалось. Она осторожно разорвала печать и развернула плотный пергамент: «Мисс Люпин, Мне не свойственно писать подобные письма, особенно молодым девушкам, которые, как мне казалось, не задерживаются в жизни моего старшего сына надолго. Однако, ваши отношения, к сожалению, продолжаются. Я не стану говорить вам, что вы неподходящая партия для Блэка — это и так очевидно. Но я видела вас в последний визит в Хогсмид. Я узнала вас. Вы ничем не напоминаете леди. Ни осанкой, ни происхождением, ни манерами. Сириус, как всегда, делает глупости, и я не потерплю, чтобы эти глупости затягивались. Я хочу встретиться с вами лично. Если у вас есть хоть капля чести — вы не откажетесь. Я буду ждать вас в субботу, в коссом переулке. Узнаете меня — не ошибётесь. В.Б.»** Моника перечитала письмо дважды. Руки дрожали. Лили уже что-то говорила, но её голос звучал как сквозь вату. Она просто положила письмо на стол и уставилась в него, как в бездну. — Моник… что там? — осторожно спросил Римус, нахмурившись. — Это от матери Сириуса, — тихо произнесла она. — Она… она хочет встретиться со мной. Тишина за столом повисла напряжённо. Лили замерла с ложкой у рта, Питер округлил глаза, а Римус сжал кулак под столом. — Ты же не пойдёшь? — жёстко спросил он. Моника не ответила. Лишь уткнулась взглядом в письмо, в котором каждое слово будто царапало её изнутри. Но в глубине души она уже знала: она пойдёт. Не потому что хочет. А потому что должна. Суббота. Моника дрожащими пальцами бросила в камин горсть летучего пороха, чётко выговаривая: — Косой переулок «Дырявый котел». Изумрудное пламя мгновенно вспыхнуло, охватывая её с ног до головы, и уже через мгновение она шагнула из камина в просторный, но тёмный холл волшебного отеля. Ковры под ногами были густо-бордовые, люстры тяжёлые, свет приглушённый. И прямо перед ней — Вальбурга Блэк. Она стояла в строгом платье тёмно-синего цвета, украшенном серебряной вышивкой, волосы собраны в высокий узел, лицо — как из мрамора: холодное, властное, пронизывающее. Её руки были сложены перед собой, а подбородок слегка вздёрнут. — Мисс Люпин, — сухо произнесла она, ни на миг не показывая, что довольна встречей. — Всё же явились. Что ж, в этом хотя бы вы оказались женщиной слова. — Вы просили — я пришла, — спокойно ответила Моника, выпрямив спину, хоть сердце билось как бешеное. Они прошли в небольшую гостиную отеля. Вальбурга села на кожаный диван, скрестив ноги, и кивнула Монике, указывая на место напротив. Моника села. Она чувствовала себя неловко — не из страха, а от внутреннего напряжения, как будто её судили. — Сириус… вырос слишком дерзким, — начала Вальбурга с холодной сдержанностью. — Он всегда был непокорным. Упрямым. Слишком независимым. Это не то, чему я его учила. И вы, Мисс Люпин, — она сделала акцент на фамилии, — только усугубляете это. Моника крепко сжала руки на коленях, но молчала. — Он увлекается вами, я не отрицаю, — продолжила женщина, — но вы не подходите ему. Вы — полукровка. Это уже достаточно. Но, кроме того… — она медленно выдохнула, — у Сириуса, как и у всех детей благородных чистокровных семей, есть невеста, выбранная с рождения. Таков обычай. Таков порядок. — Обычай? — впервые подала голос Моника, голос её дрогнул. — А чувства? А свобода выбора? — Вы не понимаете, — с нажимом произнесла Вальбурга. — Семейная честь, линия крови, магическое наследие — это важнее чувств. Чувства приходят и уходят. Моника вздёрнула подбородок. — Я люблю его, — тихо, но твёрдо сказала она. — И он любит меня. Я… не считаю, что вы вправе решать, кто ему пара. — Девочка, — Вальбурга усмехнулась. — Ты ещё наивна. Ты думаешь, что любовь — это всё, что нужно? Что он не устанет от тебя, когда поймёт, что твоя фамилия не откроет ему ни одного пути в магическом мире? Лучше будет, если ты уйдёшь. Сейчас. Пока всё ещё можно сделать по-тихому. И поверь — это будет лучше для вас обоих. Моника замерла. Слова резали её сердце. Она вспомнила, как Сириус спал рядом с ней, как смотрел с теплотой, как дарил кольцо — но в тот миг всё казалось далеким, хрупким. Как будто её выдернули из сна. — Может… вы правы, — наконец произнесла она шёпотом, опуская глаза. — Может, так будет правильно… — Наконец-то, разумный ответ, — удовлетворённо кивнула Вальбурга. Моника почувствовала, как что-то внутри неё болезненно сжалось. *** Ночь была влажной и тяжёлой. Над Хогвартсом нависла густая тишина, прерываемая лишь редким потрескиванием камина. К тому времени, когда Моника, уставшая и задумчивая, вернулась в замок, большинство студентов уже давно спали. Но не он. Сириус сидел в глубоком кресле у огня, облокотившись локтями на колени, сгорбленный, с потухшим взглядом, будто прождал века. Он поднял голову, когда услышал шаги, и встал почти сразу, но не сделал ни шага навстречу. Только смотрел. Моника подошла молча. На ней всё ещё было старое пальто, запах пропитался ночным воздухом и дымом костров, которые жгли на улицах Косого переулка. Она остановилась перед диваном, посмотрела на него и спокойно села, немного отстранившись. — Я долго думала, — начала она тихо, глядя на огонь, — и поняла одну вещь. Сириус всё ещё молчал, напряжённый, будто каждое её слово могло стать последним ударом. — Мы с тобой… мы слишком разные. Мы пытались быть вместе, но кажется, я просто хотела верить, что это возможно. — Она отвернулась к огню. — Я не могу больше врать ни тебе, ни себе. Сириус нахмурился, его губы дрогнули. — О чём ты говоришь? Она медленно сняла кольцо с пальца, сжала его в кулаке. — Я не люблю тебя, Сириус. Он побледнел. — Не смей… ты не можешь просто вот так сказать это, после всего… — Ещё-ка могу, — перебила она, не глядя в глаза. — Потому что это правда. Моника протянула ему кольцо — аккуратно, без дрожи в руке. Его пальцы не пошевелились, будто он не решался принять. Наконец он всё-таки взял его — медленно, будто дотрагивался до пепла. — Ты врёшь, — прошептал он. — Нет. — Она встала. — Просто… теперь я вижу, что это не любовь. Это была иллюзия. Нам обоим нужно идти дальше. И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла к лестнице в спальни. Сириус не удерживал, не звал. Он остался сидеть один в полумраке, с кольцом в руке и пустотой в груди, которая медленно начинала болеть.