Часть 17

Катя и Андрей вернулись после медового месяца — загорелые, расслабленные, наполненные тихим счастьем, которое пока не кричит о себе, а просто присутствует в каждом взгляде, в каждом легком касании рук. Катя сияла. Андрей — внимателен, чуть ироничен, но несомненно влюблён. Павел встречал их с открытым лицом, с искренней радостью. А Маргарита — с улыбкой, чуть скованной, безупречно вежливой, как всегда. Она старалась. Очень старалась. После коротких приветствий и рассказов о поездке, Катя, немного волнуясь, подошла к ней ближе: — Маргарита Рудольфовна… — сказала тихо и тепло. — Спасибо вам за путешествие. Это было невероятно. Правда. Мы с Андреем… мы запомним это на всю жизнь. И прежде чем Маргарита успела что-то ответить, Катя обняла её. Коротко, бережно, но по-настоящему. И поцеловала в щеку. Маргарита на секунду замерла. Тело чуть напряглось. Она не отпрянула — нет, среагировала правильно: мягкое касание руки в ответ, кивок, дежурная улыбка. Но уже через секунду, когда Катя отвернулась, она едва заметно провела пальцами по щеке — словно убирая остаток прикосновения. Или эмоции. Или саму попытку сблизиться. Маргарита вдруг увидела в Кате совсем юную девочку. И это ощущение было странным — почти неуместным. «Ребёнок», — подумала она. И не в упрёк, а просто как факт. Добрая, воспитанная, старающаяся понравиться. Но всё ещё — ребёнок. …Её саму никогда не учили обниматься. Эмоции были чем-то, что следовало контролировать. Сдерживать. Как ровную осанку, как тон голоса. …В доме её детства никогда не говорили вслух о чувствах. О любви, боли, страхе. Всё это считалось личным, почти постыдным. Дети, как напоминала её мать, должны были быть украшением дома, а не его шумом. Идея семейного тепла — в их доме выражалась в расписании уроков, безупречно отглаженных воротничках и молчаливых обедах. Маргарита хорошо помнила день, когда впервые села за стол с родителями. Ей исполнилось пять. Для неё это был знак доверия, взросления. Она очень старалась — держала ложку правильно, не шевелилась, улыбалась в нужные моменты. А потом — уронила фарфоровое блюдце с малиновым вареньем прямо на своё белоснежное платье. Варенье растеклось медленно, густо, как кровь. Все замолчали. Мама посмотрела на неё с почти нежной, но холодной улыбкой. Отец просто продолжил есть. Никто не сделал ей выговора. Но маленькая Марго расплакалась, правда уже в своей комнате. И долго, очень долго потом, она отказывалась садиться за тот стол. До тех пор, пока не научилась держать всё — ложку, спину, лицо — под полным контролем. Родители не настаивали. С тех пор она училась быть безупречной. Научилась. И теперь, когда её пытались обнять — по-настоящему, без защиты и церемоний — это ощущалось, как варенье на белом платье. Тепло, липко, непредсказуемо. А значит — небезопасно. Вечером они сидели все вместе за столом: Павел, Маргарита, Катя и Андрей. Было тепло, непринуждённо. Даже Маргарита, сначала немного скованная, постепенно расслабилась, позволяя себе короткие улыбки и редкие, но искренние замечания. — А в той рыбацкой деревушке, — рассказывал Андрей, — нам по ошибке подали жареную морскую змею. Я думал — осьминог, а оказалось… — И вы это ели? — с интересом спросил Павел. — Ага. Катя сказала, что на вкус как скумбрия, — Андрей усмехнулся. — А я до сих пор не уверен, был ли это обед или местный ритуал посвящения. Катя смеялась, жестикулировала, глаза её сияли. Она ощущала себя среди своих. Почти. Маргарита, сдержанно улыбаясь, аккуратно отставила чашку чая и, выждав паузу, сказала: — Ну что ж… кажется, нам с Пашей пора возвращаться в Лондон. Мы как-то задержались. И дел накопилось. В комнате повисла небольшая тишина. Не напряжённая — скорее, мягкая, но ощутимая. Катя слегка вздрогнула, взглянула на Андрея. Он лишь кивнул. — Как быстро пролетело время, — сказала она тихо. — Мы только начали узнавать друг друга ближе… Маргарита улыбнулась, не опуская взгляда в тарелку: — Время — штука капризная. Главное, чтобы его хватало на важное. А всё остальное — приложится. Павел бросил на жену внимательный взгляд. Он знал: для неё это не просто переезд. Это способ вновь вернуться в зону, где она может управлять своей жизнью по знакомым правилам. А здесь для нее слишком много перемен. — Мы не уезжаем навсегда, — спокойно добавил он. — Лондон — не другой мир. И всегда ждем вас в гости. — Сказав это Павел улыбнулся и напряжение заметно спало. Андрей поднял бокал: — Тогда — за то, чтобы в любом ритме оставаться близкими. И навещать друг друга не только по большим поводам. — И за хорошие воспоминания, — тихо добавила Катя. Бокалы звякнули. И только Маргарита, поднимая свой, вдруг поняла, что вспоминать будет не поездки, не банкеты, не фотосессии. А то неловкое прикосновение Катиной щеки. И то, как сложно ей было выдержать это тепло. Самолёт приземлился рано утром. Солнце едва поднималось, окутывая лондонские крыши мягким золотым светом. Водитель уже ждал их у выхода , чемоданы были загружены в багажник за считаные минуты. Павел молчал почти всю дорогу. Сквозь окно машины он смотрел на мокрый асфальт, знакомые фасады, старые тополя вдоль Темзы. Всё было правильно, спокойно — но в нём самом как будто что-то сжалось. Он думал о своём кабинете в подмосковном доме, о тишине сада, в котором можно было неспешно гулять с книжкой. — Надо будет на выходных съездить к Клариссе, — сказала Маргарита, листая в телефоне сообщения. — Она давно зовёт нас на обед. И Мари сказала, что устраивает ужин в честь приезда новых галеристов из Цюриха. Павел только кивнул, глядя, как автобус обгоняет их справа. Он знал: стоит им пересечь лондонский порог, и она снова станет той самой Маргаритой, которой он когда-то восхищался — собранной, безупречной, светской. — Я так соскучилась по лондонскому воздуху, — сказала она, глубоко вдыхая у открытого окна, когда они вошли в квартиру. — Здесь как будто дышится легче, правда? Павел молча повесил пиджак на крючок. Ему, наоборот, казалось, что воздух стал теснее. — Знаешь, — продолжила она, направляясь в спальню, — надо бы ещё заглянуть в тот бутик на Мэйфер. Хочу подобрать что-то новое для приёма у Аделины. И, может, устроим камерный вечер у нас? — Да, конечно, — тихо ответил он и улыбнулся. А Маргарита уже сверялась с календарём, выбирая даты, продумывая наряды, мысленно составляя меню для званого ужина. Она была дома. В своём ритме. В своей стихии. И будто действительно дышала свободнее. Дверь захлопнулась мягко, но в тишине просторной квартиры звук отдался особенно отчётливо. Павел задержал взгляд на дверной ручке, словно ожидая, что она снова повернётся и Маргарита вернётся — скажет, что передумала. Павел решил набрал номер сына. — Пап, привет! — Доехали, всё нормально, — коротко сказал он. — Мама уже на встрече с подругами. Ну, ты знаешь её. — Знаю, — улыбнулся Андрей. — Ладно, отдыхайте. Обнимай её от нас. — Обязательно. Он отключил вызов. Постоял в тишине, потом прошёл вглубь квартиры, где всё будто и не менялось: нейтральные цвета, идеальный порядок, чуть холодная строгость — всё, как любит Маргарита. Сел в кресло у окна. Потянулся за книгой — отложил. Посмотрел на часы. Ни читать, ни смотреть телевизор не хотелось. Просто сидел. Он вдруг вспомнил, как впервые увидел её — юную, с гордо приподнятым подбородком, в тонкой шерстяной юбке и белой рубашке, будто только со страниц журнала. Ему тогда казалось, что к ней не подступиться. И всё же он попробовал. Осторожно. Уверенно. Он пошёл на риск, начал бизнес, работал днями и ночами. Всё — ради неё. Ради того, чтобы соответствовать, чтобы не разочаровать, чтобы она могла жить именно так, как мечтала. Марго всегда умела задавать планку — без прямого давления, без требований. Просто своим видом, манерой держаться, тоном голоса. И он старался. Всё время. Даже когда было страшно. Даже когда не знал, получится ли. Он не жаловался. Никогда. Это был его выбор. Но теперь… теперь было тихо. Очень. И он вдруг понял, что не знает, ради чего дальше стараться. Всё уже есть. Больше, чем он когда-либо мог представить. И всё же — будто чего-то не хватало. Он поднялся, прошёлся по комнате, заглянул на кухню. Кофе? Нет. Поздно. Он достал телефон. Открыл сообщения. Некоторое время просто смотрел на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Потом начал набирать. «Ты, как всегда, моментально влилась в эту суету. Я смотрю на тебя и думаю, как же тебе всё это идёт. Лондон — это твоя сцена. Тут ты настоящая, лёгкая, уверенная. Такая, какой я когда-то в тебя влюбился. И до сих пор...» Он стер последнюю фразу. Вдохнул. Набрал снова: «Мы только вернулись, а я уже чувствую, будто нас разделяет целый континент. Ты в центре внимания, а я — где-то на краю. Может, это возраст. А может...» Опять пауза. Он медленно стирает написанное. Потом снова пишет: «Ты дома. А я — просто в Лондоне. Люблю тебя. Просто хотел сказать. П.» Он смотрит на экран. Секунду. Другую. Нажимает "назад". Сообщение сохраняется в черновиках. Телефон гаснет. Павел кладёт его на стол, откидывается в кресле. Смотрит в потолок. И вдруг слабо улыбается. Иногда даже неотправленные слова могут быть важнее сказанных.