Часть 18

Маргарита спустилась в гостиную — уже одетая, собранная, чуть напряжённая. Павел сидел у окна с чашкой кофе, пролистывая новости на планшете. На кофейном столике, среди расставленных книг и ваз с цветами, лежала старая чёрно-белая фотография — та самая, с выпускного в пансионе. Девушки в одинаковых строгих платьях, спины ровные, взгляды устремлены в объектив. Она стояла в центре, немного впереди остальных. Уже тогда — собранная, взрослая, неулыбчивая. Павел поднял глаза, оторвался от воспоминаний. — Нашёл в альбоме, — кивнул на снимок. — Узнал бы тебя среди тысячи. Маргарита чуть улыбнулась, хотя внутри всё сжалось. — Тогда я ещё старалась казаться выше ростом и взрослее, чем была, — почти неуловимая ирония в голосе. — Они никогда не спрашивали, скучаешь ли ты по дому. Считалось, что тоска — слабость. «Сдержанность — добродетель» — именно эту фразу когда-то повторяла её наставница в пансионе едва ли не каждый день. Пансион в Кенте, куда родители отправили её на последние два года школы, чтобы “подтянуть язык” и “привыкать к международной среде”. Сама поездка тогда казалась экзотикой. Но первые недели стали шоком. В Москве она была первой ученицей, активной, гордостью школы. А там — словно обнулилась. У них были другие учебники, другая манера общения, и даже в том, как смеялись девочки за столом в столовой, чувствовалось чужое. Она быстро поняла, что её акцент вызывал усмешки, манеры — недоумение, а стремление всё знать — раздражение. Всё это она тогда описала в письме. Единственном, которое решилась отправить родителям. Слёзное, растерянное, почти детское. Она умоляла их вернуть её домой. Ответ был лаконичен: «Мы уверены, ты справишься. Всё во благо будущего». Дальше были короткие телефонные звонки с вопросами о здоровье и успехах. Никто никогда не упоминал о письме. Она справилась. Загнала себя в нужные рамки. Убрала эмоции, нарастила выносливость. Научилась быть сильной. Сдержанной. Настоящая Маргарита Рудольфовна родилась там, за высокими стенами лондонского пансиона с видом на старинные липы. Она взяла фотографию, посмотрела на неё чуть дольше, чем собиралась. — Ты волнуешься перед встречей? — мягко спросил Павел. — Немного, — призналась она, словно вдруг позволив себе это. — Все будут спрашивать о Кате. И об Андрее. А я... — она на мгновение замолчала, — я до конца не понимаю, что именно хочу сказать. Павел встал, подошёл ближе. — Скажи правду. Только без драмы. Ты не обязана играть роль. Маргарита поправила лацкан жакета. — Я просто не хочу быть предметом жалости. Или... обсуждения. Они ведь все помнят Киру. — А теперь появится Катя, — кивнул он. — И все сделают вид, что рады. Даже если не понимают, почему она. Маргарита вздохнула. Слишком тихо, чтобы это можно было назвать облегчением. — Я скоро вернусь. Ты поужинаешь без меня? — Конечно. Она кивнула. И вышла, чуть медленнее, чем обычно.

***

Маргарита вошла в старое кафе — то самое, где они встречались годами. Интерьер почти не изменился: льняные скатерти, мягкий свет, лёгкий запах свежей выпечки и кофе. За столиком у окна её уже ждали: Вероника, Сильвия и Джоанна — женщины из того же круга, с безупречными манерами и умением говорить о многом, не говоря ничего лишнего. — Вот и ты! — Вероника встала, поцеловала Маргариту в щёку. — Мы уж думали, ты совсем нас забыла. — Ну что ты. Просто последние месяцы были… насыщенными, — мягко ответила Маргарита, садясь. — Мы слышали, Андрей женился? — сразу же заговорила Джоанна. — Поздравляем. Такая новость. Мы были уверены, что это всё же будет Кира. Маргарита чуть отодвинула чашку, медленно кивнула: — Всё сложилось по-другому. — Очень жаль, — вздохнула Сильвия. — Мы давно знали Киру. Прекрасная семья,и она всегда держалась так достойно. Но, конечно… сердцу ведь не прикажешь. — А Катя? — осторожно поинтересовалась Вероника. — Мы почти ничего о ней не знаем. — Она очень способная. Спокойная, уравновешенная, — ответила Маргарита нейтральным, собранным тоном. — И, надеюсь, у неё есть вкус, — с усмешкой бросила Джоанна. — Всё-таки в вашей семье к этому всегда был особый подход. — Она предпочитает скромность, — сказала Маргарита чуть тише. — Но у неё есть достоинство. И Андрей... — она замялась, — он с ней счастлив. Наступила короткая пауза. Подруги переглянулись. — Ну, если он счастлив — это главное, — примирительно подвела итог Вероника. — Всё остальное приложится. Маргарита откинулась на спинку стула, делая вид, что не замечает напряжения в воздухе. А внутри что-то снова сжалось: воспоминание о фотографии, об ушедшей молодости, о той девочке в форме, которая когда-то так старалась стать своей. Сейчас — как и тогда — она вновь чувствовала себя чужой среди своих.

***

Дом спал. Павел не услышал, как повернулся ключ в замке. Его ботинки аккуратно стояли у порога, свет в спальне был выключен. Маргарита скользнула по коридору, не включая верхний свет. Она зашла в кабинет. С минуту просто стояла у окна, вглядываясь в темноту улицы, в своё отражение в стекле. Затем подошла к шкафу. Вытянула коробку с пометкой: «Личное. Архив». Бумаги зашуршали, запах времени поднялся пылью. И вот — конверт. Узнала его сразу. Развернула письмо. Почерк — округлый, аккуратный. Чернила чуть расплылись от тогдашних слёз. Мама, папа... Я очень вас прошу. Заберите меня отсюда. Я не знаю, как по-другому это сказать. Я не хочу здесь быть. Я старалась, правда. Я очень старалась — улыбаюсь, здороваюсь, учу слова, ем всё, что дают. Но это не мой дом. Я не понимаю, о чём они смеются. Я не понимаю, почему всё, что я делаю, не так. Я здесь лишняя. Каждый день — как холодная вода на голову. Я молчу почти весь день, чтобы не услышали мой акцент. Я боюсь отвечать на уроках — они смеются, если ты неправильно произнесёшь слово. Сегодня преподаватель велел мне переписать сочинение: сказал, оно ‘эмоционально, но неграмотно’. Я не знала, что ответить. Просто кивнула и вышла. Потом плакала в туалете. Никто не заметил. В Москве у меня были друзья. Я чувствовала себя умной. Здесь — я тупая, смешная, странная. Я даже думаю по-другому. Я не знаю, кем мне быть, чтобы меня приняли. Я просто очень устала. Я знаю, что это важно — знать язык. Что вы хотите как лучше. Я знаю, вы гордитесь мной. Но, пожалуйста… я просто хочу домой. Пусть даже ненадолго. Я обещаю, потом снова уеду, если надо. Но сейчас — я не справляюсь. Не могу. Я больше не хочу быть сильной. Простите, если разочаровала. Маргарита Она дочитала до конца, и что-то внутри неё дрогнуло. Стянуло горло. Письмо дрожало в руках. Это была та самая часть её самой, которую она прятала десятилетиями. Девочка, которая однажды решилась просить — и не получила ответа. Она тогда поняла: чувствовать — небезопасно. Жаловаться — неприлично. Хочешь быть любимой — будь сильной. Маргарита положила письмо на стол, провела ладонью по волосам. Глаза жгло. Она осторожно сняла серьги, аккуратно положила их на подносик. Потом села в кресло и на несколько секунд прикрыла глаза. Только теперь слёзы хлынули — тихо, без всхлипов, как дождь в Лондоне. Павел спал в соседней комнате. Она не разбудит его. Ведь он никогда не был знакомой с той Маргаритой, которая лила слезы и мечтала оказаться дома.