Часть 24

Маргарита сидела с книгой у окна, когда в прихожей раздался звонок. Она вздрогнула. Никого не ждала. — Кто там? — голос вышел тише, чем она ожидала. — Это я. Не пугайся. Открой, пожалуйста, — сказал знакомый голос. Павел. Через несколько минут он уже стоял в её гостиной, такой же упрямо спокойный, как всегда, только в глазах — что-то тревожное.. — Ты что, просто сел в самолёт? — спросила Маргарита, пряча растерянность под иронией. — Почти. Я подумал: если ты сама не возвращаешься, может, мне стоит прилететь. — Всё у меня в порядке. Ты же слышал. — Я слышал слова. Но не голос. Он прошёлся по комнате, потом остановился у книжной полки, погладил корешек альбома, оставленного на столике. — Я помню, как ты в юности вырезала из журналов советы психологов и писала на полях: «Чушь. Это слабым». Марго усмехнулась. — Потому что это и была чушь. — Не вся. Просто ты тогда не нуждалась в помощи. А сейчас… возможно, ты нуждаешься. Но не признаёшь этого даже себе. Она напряглась. — Ты думаешь, со мной что-то не так? — Нет. Я думаю, что тебе тяжело. Ты злишься, борешься, устаёшь — но всегда молча. С высого поднятой головой. Я не могу быть тем, кто всё тебе объяснит. Но может, есть кто-то, кто сможет. Она опустила глаза. Тишина между ними растянулась, как невысказанная обида. А потом она заговорила почти шёпотом: — Я не уверена, что мне понравится то, что я услышу. — Возможно. Но ты ведь взрослая, Марго. Уж кому, как не тебе знать: больнее всего — жить на автопилоте, не видя, куда ведёт. Он не настаивал. Просто положил на стол визитку и поцеловал её в висок. — Я останусь до понедельника. А там посмотрим.

***

Комната напоминала дорогой номер без излишеств: всё — на уровне, ничего лишнего. Именно так Маргарита предпочитала оформлять пространство — нейтрально, респектабельно, безопасно. Она сидела прямо, не касаясь спинки кресла. Её поза была почти театрально идеальна. Пальцы сложены в замок на коленях. Молчание было для неё не тягостным — скорее, удобным. — Расскажите немного о себе, — предложила Селин. Её голос был ровным, будто приглушённым мягким ковром. — Я выросла в Москве, в очень благополучной семье. Отец работал в правительстве, долгое время возглавлял департамент в Министерстве финансов. Мама — академик, профессор искусствоведения, куратор нескольких международных проектов. Они были требовательными, но справедливыми. И дали мне всё. — Всё? Маргарита чуть наклоняет голову. — Образование, вкус, ориентиры. Я говорю на нескольких языках, училась в Лондоне ещё до того, как это стало модным. У нас в доме всегда было много света, книг и гостей. Да, я считаю, что мне повезло. — Это звучит как сильный фундамент. — Именно. Я с детства знала: у меня будет только высокая планка. Когда ты растёшь в таком мире — у тебя не возникает вопросов. У тебя возникает вектор. — А потом? — Университет. Работа. Павел. Сами всего добились. Поднимались медленно, но честно. Родился Андрей. Развивалался бизнес. Она говорит это просто, без вызова. Словно выученный урок, в который она верит. Селин пишет что-то в блокноте. — А сейчас? — Сейчас я просто… немного в растерянности. Вокруг всё меняется. Роли, ожидания, отношения. Нужно перестраиваться, и я это делаю. Просто не всё сразу. Селин записывает, почти незаметно. — Вам тяжело принимать изменения? — Нет. Я адаптируюсь. У меня это всегда получалось. — А есть что-то, чего вы боитесь? Маргарита на долю секунды медлит. Но даже пауза выглядит продуманной. — Не люблю терять контроль. Но это не страх. Просто… неприятно. — Бывает ли вам… одиноко? Маргарита медлит. Улыбается вежливо. — Я умею быть одной. Это не то же самое, что быть одинокой. У меня есть семья. Муж. Сын. Внучка. Всё хорошо. — Правда? Лёгкий, почти ласковый нажим. Профессиональный жест. Маргарита смотрит прямо. Улыбается. Не вызывающе — скорее, ободряюще. Для собеседника. — Есть ли в этом всём что-то, что причиняет вам боль? — Я не люблю это слово. Оно звучит как слабость. А мне не идёт слабость, — говорит она, почти играючи. Пауза. Селин чуть откидывается назад. В её взгляде — молчаливое ожидание. Но Марго не продолжает. — У меня всё хорошо, — подытоживает она. — Просто... нужно немного времени, чтобы привыкнуть. И всё. Уже в лифте Марго ловит своё отражение в зеркале. Строгий воротник пальто, тонкая помада, холодный взгляд. Всё на месте. В телефоне — сообщение от Павла: «Ты как?» Марго пишет: «Всё отлично. Спасибо, интересный опыт.» Стирает. Переписывает: «Сходила. Всё в порядке.» Отправляет. Убирает телефон. И почти сразу начинает думать о чём-то другом. "Было бы странно рассказывать чужому человеку о вещах, которые ты едва позволяла себе чувствовать," — мелькает в голове.

***

Квартира дышала стерильной тишиной. На столе лёгкий ужин — сибас с тимьяном, бокалы с белым, свеча, тонкая скатерть. Все тихо, почти чинно. Как всегда у Маргариты. Павел режет рыбу. Осторожно. — Вкусно. — Спасибо. — Маргарита почти не улыбается. Он смотрит на неё внимательно. Маргарита вздыхает, но не спорит. Легко касается бокала губами. — Я всё ещё не понимаю, зачем ты прилетел. Это был твой тонкий намёк, что я не справляюсь? — Нет, — отвечает Павел спокойно. — Это был мой прямой жест: я волнуюсь. — За что? Со мной всё в порядке. Я хожу на встречи, на выставки, к косметологу. Даже на этот сеанс, как ты просил, пошла. Хочешь отчёт? — Хочу правду. Маргарита смотрит в бокал. Вина почти не осталось. — Правда… в том, что все хорошо. Просто… немного не так, как ты привык. Как ты бы хотел. — Марго. Он называет её по имени тихо, почти по-домашнему, как в ранние годы. — Я не психотерапевт. Но я знаю тебя. Ты не рассказала ей ничего настоящего. Только антураж — костюм без тела. Почему? Она резко поднимает взгляд. — Потому что не хочу быть одной из этих. Растерянных, растёкшихся, с надорванным голосом. "Моё детство было трудным", "сын вырос и ушёл". Зачем всё это? Мы взрослые. Мы живём дальше. Павел отодвигает тарелку, опирается локтями о стол. — А если дальше — не живётся? Маргарита хмурится, будто от холода. — Я не умею иначе. Я умею собраться. Сделать красиво. Организовать. Копаться в прошлом это не про меня! — А может, это как раз про тебя. Просто ты слишком давно забыла, какой бываешь, когда не стараешься быть "идеальной". Марго улыбается — тонко, неискренне. — Смешно. Ты прилетел, чтобы сказать мне, что я не настоящая? — Нет. Чтобы напомнить тебе, что быть собой — не преступление. Даже когда это некрасиво. Маргарита встаёт, забирает тарелки. Он помогает ей — не навязчиво, по-хозяйски. За спиной льётся тёплая вода. — Я рассказала ей про детство. Про школу. Про музыку. Про папу, который водил меня в театр, и маму, которая устраивала приёмы. Про Лондон — как мы с тобой сюда первый раз приехали. Что не так? — Всё так, — мягко сказал он. — Ты рассказывала как по нотам. Но музыку не сыграла. Маргарита замерла. Секунду — не больше. — Ты очень меня любишь, Паша, — говорит она наконец. — Даже такой. Он ничего не отвечает. Только бережно ставит мокрую тарелку на сушилку. Позже, когда квартира снова заполнилась аккуратной тишиной, Маргарита сидела в кресле, укутавшись в плед. Телефон молчал. Город за окнами тоже. "Он просто волнуется," — подумала она. "Он переигрывает. У меня всё под контролем. Немного перемен, немного одиночества — это нормально. Я не сдамся." Она потянулась к бокалу, глотнула. Вкус вина вдруг показался водянистым. "Почему он не понял, что я справляюсь?" Почему — казалось, что это он видит её яснее, чем она себя? Маргарита долго сидела в кресле у окна. Плед аккуратно сложен, свеча затушена. В комнате пахло воском и лимоном — остаток ужина, будто напоминание, что всё это было на самом деле. На коленях лежал телефон. Экран потух, но она время от времени касалась его пальцем, как будто пыталась вернуть разговор. Или, может быть, стереть его. Её взгляд скользнул по контактам — привычным, хорошо известным. И чуть дольше задержался на одной фамилии. Психолог. Сеанс. Среда, 13:00. Маргарита почти нажала. Палец завис в воздухе, едва касаясь стекла. "Может, всё-таки сходить ещё раз. Просто… попробовать." Она вспомнила, как Павел смотрел на неё. Не жалел — понимал. Это было страшнее. Он видел — глубже, чем хотелось бы. Он слышал — даже то, что она не говорила. Маргарита почти нажала. И вдруг — резкий, плотный, почти телесный всплеск образов: Шершавая рука отца, сжавшая запястье чуть сильнее, чем нужно. Материнский голос, отстранённый и безапелляционный: «Не плачь. Умные девочки не плачут». Гостиную с зеркалами, в которых она в восемь лет училась улыбаться для гостей. И — Лондон. Первый приезд. Пальто не по размеру, чувство, что она теряется в собственном теле. Слишком неуместная здесь чужая. Она сжала телефон. И отпустила. "Нет." Не вслух — внутри. Тихо, но ясно. Словно внутренний замок щёлкнул и защёлкнулся снова. Она медленно встала. Отнесла телефон на кухню, положила рядом с чашкой. Вытерла стол. Выключила свет. И ушла спать, не заглядывая в зеркало в прихожей. Психолог может подождать. Она, в конце концов, справляется. Справлялась всегда.