Часть 7

Долгое время они шли молча. Карантир не сдерживал шаг, но Мари без труда держалась рядом с ним. Почти пробежали они прибрежный безлюдный лес. Когда начались поля, Карантир остановился на мгновение — и выбрал прибрежную тропу, дольше, но незаметную из фермерских домов. Мари отдышалась — и слова так и выхлестнули из нее. То ее бросало в гнев, и она бранила отца за неблагодарность и грубость, а заодно и брата за нерешительность, то лицо ее заливало краской, и она пускалась сбивчиво извиняться. Когда она сбилась на мгновение, чтобы вдохнуть, Карантир прервал ее, подняв руку: — Мари, дочь Конгара, я принимаю твои извинения за твоего отца и твою мать. Я не держу на них зла и не буду им мстить. Но я не хочу иметь с ними какие-либо дела в дальнейшем. — Прямо сейчас, — выдохнула Мари, — я так зла, что сама не желаю иметь с ними дела! Отец не был таким раньше! Он был хитёр и осторожен — но справедлив! — Испытания не всех меняют в лучшую сторону, — бросил Карантир нетерпеливо. Посмотрел внимательно и добавил: — Только не зови меня князем. Когда-то я им был — среди народа нолдор, на нашей земле. Но здесь мне не принадлежит земля, у меня нет верных, и я сам ищу свое место в мире быстроживущих, так же, как они все. Чуть позже, идя за ним к поселку, Мари спросила из-за плеча: — Люди изгнали вас, но вы живёте среди них, словно ничего не произошло? — Люди нас не изгоняли. Мы справились сами. И не стоит об этом. Они дошли до поселка, когда солнце начало свой путь вниз. Здесь было тихо, несмотря на приятную погоду. Они торопливо прошли поселок насквозь, пересекли площадь возле гавани. Это не помешало Мари жадно оглядеть все вокруг. — Как много новых домов, — заметила она. — Было вдвое меньше. И никаких гостиниц. — Где же жили приезжие? — Никто чужой сюда не ездил. …Да, чужих тут по-прежнему не любят, подумал он, постучав молотком в дверь гостиницы. Аллен открыл дверь, выпустив наружу запах очага и лечебных настоев. При виде Мари глаза его расширились, но он лишь поприветствовал ее и пригласил гостей внутрь. — Мистер Аллен, это госпожа Мари, моя гостья, — представил ее Карантир. — Ей нужна отдельная комната на три дня. Я оплачу. — Я открою для вашей гостьи синюю комнату окнами на море, — спокойно ответил Аллен. — Но боюсь, у меня нет ужина для двоих. Видите ли, мы с мистером Россом разделили вашу вчерашнюю трапезу, чтобы не дать ей пропасть, а насчет сегодняшего дня не было никаких указаний. Я очень сожалею, мистер Фэйнор. — Обойдемся тем, что есть. Накройте ужин в ее комнате… будьте любезны. У себя в комнате Карантир отыскал остатки дорожных припасов — черствеющие пшеничные лепешки, сыр и сверток вяленых рыбок, купленных у местных рыбаков — и присоединился с ними к ужину. Аллен принес рыбу и ещё хлеба, и вместе этого должно было хватить, чтобы утолить голод. Карантир расправился со своей частью быстро, а Мари долго смотрела на еду, прежде чем что-то попробовала в первый раз, и ела медленно и задумчиво, словно вспоминая вкус заново. «Не так ли и я выглядел, в первый раз пробуя хлеб после пробуждения? Нет, не так. Так — во второй». Он вспомнил, как выглядели первые под этой Луной хлеб и мясо, проглоченные между разговорами в гостинице Финнигана. Помнил их вид, а вкуса — не было. Вкус пришел на следующий день, когда Донна выставила на стол желтоватые лепешки, и они хрустнули корочкой в пальцах, и он вспомнил, каким странным был вкус, и запах вяленого мяса тоже вспомнил. А сейчас Мари ела этих маленьких местных рыбок, и он знал: она тоже заново учится чувствовать вкус, так же, как он тогда. — Так что же за тварь здесь живет? — спросил Карантир, разливая темный, терпкий чай Аллана в тонкие старые чашки. И в нескольких словах описал то, что мелькнуло в лесу и раны, оставленные когтями. — Это белый шатун, — ответила Мари, мрачнея на глазах. — Встречались? — Пришлось. Но старшие сталкивались чаще. Он убил многих людей из поселенцев, прежде чем заснул. Незадолго до того, как скрылись мы. — Заснул? — Да. Он спит давно… уже много лет. — Значит, больше не спит. — Очень жаль, — она сжала в ладонях горячую тонкую чашку, словно не чувствуя боли и просто греясь. — Он принес много бед и нам, и людям. Это ужасное создание. Двуногое, но огромное, покрытое белой шерстью, высотой восемь футов или выше, у него уродливая физиономия, как у обезьян, но вся в белой шерсти. Огромные клыки. И длинные руки, а на них длинные острые когти. Эти существа лишены разума и хотят только охотиться и убивать. Индейцы говорили, что на той стороне их больше, но на острове я встречала только одного — к счастью, потому что мы и с одним-то не могли справиться. — Откуда берутся? Как приходят на эту сторону? — Они с этой стороны, — просто ответила Мари и, не успел удивленный Карантир переспросить, продолжила: — Они люди, которые были прокляты. Были людьми, но совершили ужасные преступления, и темные чары превратили их в белых шатунов. И чем ужаснее были их поступки, тем безумнее эти существа, и выше ростом, и опаснее. Они убивают всех, кого встречают, пока не насытятся и не заснут, или пока не уйдут на ту сторону. Это какое-то индейское волшебство этих земель. То ли проклятие, то ли кара. Я не знаю, как оно работает. Индейцы знали. Но они не расскажут. — Почему? — Потому что их больше нет здесь. Они были изгнаны или погибли. — Как и когда? — Те же люди, кто изгнал с этих земель и наших переселенцев, воевали с ними. Те люди, на чьем языке мы говорим сейчас. — Американцы? — Или англичане… не знаю, — она зябко пожала плечами. — Зачем теперь мне это знать? Больше нет никого, кто жил на этой земле, когда мы приехали из Нанта, никого, кто плыл с нами на кораблях и пел наши песни. Никого не осталось, и нас бы не осталось, если бы не ты и твоя флейта… — Ненавижу, — от души сказал Карантир. — Чужие проклятья, ушедшие народы! Тьма их пожри! — И мы… Почти, — Мари снова вздрогнула и поспешно выпила ещё горячее. Чай они допивали в молчании. Хотелось поразмышлять в тишине, но в голове билась еще одна беспокойная мысль, и Карантир напрасно старался от нее отвязаться. — Я навещу соседа, — сказал он хмуро. — Отдохни. — Того, с ранами от когтей? — спросила Мари живо. — Я бы с ним поговорила. И взглянула на эти раны. Карантир только пожал плечами. Хочет — пусть говорит. Питер оказался в постели, но выглядел лучше, чем прошлым утром, не таким бледным и заметно бодрее. Соединённые усилия врача и целителя делали свое дело: художника не лихорадило, он поел и уверенно двигался к выздоровлению. Увидев гостью, он явно взволновался и смутился. Даже натянул на себя покрывало, пряча поношенную несвежую рубаху от гостьи, пока Карантир представлял их друг другу. — Простите, — только и смог он пробормотать вместо приветствия. — Мари, возможно, знает, что за тварь напала на тебя, — сказал Карантир, пряча улыбку. — Моя семья когда-то жила здесь, — пояснила Мари. — И неплохо знала эти места. — И. ээ… что же они знали? — В этих краях и вправду бывало неспокойно и жили опасные существа. Мне нужно взглянуть на ваши раны, чтобы узнать точнее. Питер покраснел — пошел неровными пятнами по лицу и даже шее. — Не беспокойтесь, — Мари заговорила успокаивающе, — я умею обрабатывать раны и лечить их. — Вы… Врач? — Нет, я живу там, где не ждут целителей и все делают сами. — Возможно, это был просто медведь, — заверил ее Питер, опустив глаза. — Пожалуйста… Извините… — Я подожду, — спокойно согласилась Мари, отворачиваясь. Питер суетливо откинул покрывало и неловко стянул мятую рубашку, посмотрев на Карантира с укором. Но тот лишь молча взялся за повязку. Когда ее сняли, Питер снова натянул покрывало, насколько возможно, и только после этого неловко сказал: — Я готов, мисс… Мисс Конгар. Вы ведь… не американка? — Нет, моя семья приехала из Франции, — отозвалась она, подходя. — Oh, je… je connais un peu le français. Où avez-vous vécu en France? — неровно выговорил Питер, глядя в сторону. Мари быстро улыбнулась и согнала улыбку. — Лучше говори по-английски. Тебя трудно понять. Не беспокойся. Питер смутился ещё сильнее и опустил голову. — Всегда мечтал побывать во Франции, — сказал он торопливо. — Учиться у парижских художников… Взглянуть на старинные города… — Я ничего не знаю про парижских художников, — серьезно отозвалась Мари. — Я из Бретани, моя семья там растила яблоневые сады, ловила рыбу и пела песни. Здесь она замолчала, провела пальцами вдоль зашитой, уже заживающей раны на плече и что-то очень тихо прошептала. Питер вздрогнул. — Это не медведь, — заключила Мари. — Это и правда похоже на когти белого шатуна. — Откуда вы знаете? Мари вздохнула. — Мне довелось видеть тех, кого он убил. Но тебя он не убил. Так странно. — П-почему? — пробормотал художник. — Потому что он всегда хочет убивать. Это его природа. — Мог ли его кто-то отозвать? — уточнил Карантир. — Я не слышала про такое. Может быть, мудрецы индейцев умели его отгонять. Но ничего об этом не знаю. — Я не понимаю, о каком белом шатуне вы говорите. — сказал Питер неловко. — Так зовут тварь, которая на тебя напала. Питер отвернулся и снова попытался натянуть на себя покрывало. — Кажется, мне ещё больше повезло, чем я думал… — глухо произнес он. — Но… если бы не эта тварь, я бы, наверное, вас не встретил… Или встретил бы более… Подходящим. Для знакомства. Прошу прощения. Я хотел бы выглядеть лучше при встрече с вами. — Ты жив, это главное, — сказала Мари. Питер замолчал ещё более неловко, чем говорил. Карантир молча наложил свежую повязку, и они вышли из комнаты художника, провожаемые его смущенным, но настойчивым взглядом. — Ты ему нравишься, — усмехнулся Карантир. — Я вижу. Даже слепой заметил бы, — грустно улыбнулась Мари. — Надеюсь, он не решится — будет жаль его расстраивать… — Я пойду к себе. — Постой. Карантир поднял бровь. Мари молчала. Боролась сама с собой. — Мне страшно быть здесь одной, — призналась она наконец. — Среди чужих людей. Ты говорил, что плавал на маяк. Давай возьмем лодку, флейты и поплывём туда снова. Это лучше развеет дурные мысли, чем сидеть среди стен в одиночестве. — Мужчине и женщине здесь не принято быть долго наедине. — Мне все равно, что будут говорить люди. Я не хочу бояться. Карантир внимательно посмотрел на нее. — Разве эти люди пытались вас убить? — Но другие пытались. Карантир махнул рукой, забрал из комнаты флейту и отправился за лодкой. Они вышли в море, и Карантир сразу направил ее прочь от берега. Размеренный труд гребца и свежий ветер действительно успокоили его. По дороге Мари пела рыбацкую песню на французском, ударяя ладонями по бортам, он греб в ритм этой песни, и пролив они пересекли на удивление быстро. — Целый дом! — воскликнула она, когда подплыли ближе, и из-за леса показался маяк главного фарватера. — Я помню здесь маленькую хижину! Хозяин выносил лампу на порог и сидел на ступенях, настолько внутри было тесно. А теперь целый дом на скале, с башенкой. — Все быстро меняется. Слишком быстро. Пятнадцать лет — и маленький город вырос почти вдвое. — Не этот, — уточнила Мари. — Не этот. — А где живешь ты сам? — Я изучаю науки в Бостоне, — сказал он. — Это очень большой город. — Бедный ты, — сказала она. — Как только выносишь это. — С трудом. Скажи… здесь можно остаться на ночь? — Можно. Здесь никогда не жил никто из нас. Здесь никто тебя не потревожит и не захочет твоих сил. И даже не услышит, если ты сам о том не попросишь. — Уже хорошо, — проворчал Карантир и усмехнулся. Он вытащил лодку на берег подальше, закрепил среди камней и сел на большой гранитный валун выше полосы прилива. Закат угасал, на высоком чистом небе снова выступили звёзды, только Звезды Надежды не было видно из-за маяка и скал. — Я надеюсь, ты не потеряла вистл, — сказал он, доставая деревянную флейту. — Ты же не теряешь свой нож, — отозвалась Мари. Две флейты звучали среди камней почти всю ночь. И если смотритель маяка в доме и слышал их, то не вышел наружу и ничего не сказал.