Часть 8

Раннее утро нашло их обоих в гостинице, за горячим завтраком на двоих. Зевающий от ранней побудки мистер Аллен принес свежий чай, темный и терпкий, заваренный так щедро, что бодрил подобно кофе. Солнце сияло прямо с утра, небо светилось густой синевой. А Карантир и Мари яростно спорили. — Шатун враг всем на острове! — настаивала девушка. — Пройдет несколько дней, я помирюсь с отцом… Так уже случалось! И мы мирились. Не торопись! Тебе пригодится их помощь! И может, кто-то из теперешних жителей тебя тоже поддержит. — Что толку ждать помощи? Я найду его сам. Без помощи твоей семьи и этих людей. Они и так напуганы до полусмерти, какие из них охотники? — Это тебе не дичь! — Будет дичь, — сказал Карантир жёстко. — Я отправлюсь в лес и найду его днём, в логове. Нечего ждать, пока кого-то задерут снова. — С тварью не мог справиться целый отряд людей, а ты хочешь найти ее один? — Отряд кого? Фермеров? Крестьян, которым дали в руки оружие и погнали воевать? Смешно, — Карантир фыркнул. — Я уговорю семью помочь! — Конгар не из тех, кто быстро сдается. Даже тебе. Мари опустила глаза. — Ты самонадеянный упрямец. — Я ходил на разных тварей, и в прошлом, и даже не очень давно, — Карантир решил не пояснять, что не очень давно тварь пришлось ловить целым отрядом. — Не бойся за меня. И рассказывай, наконец! Девушка вздохнула. — Его не раз видели спускавшимся с большой зеленой горы на востоке, которая как купол, — объяснила она. — Индейцы называли ее горой Первого света. Солнце на рассвете освещает ее первую в этих местах… Она вся из гранита снизу доверху. Но ты сам видел, эти холмы такие древние, что постарел даже гранит, он весь в трещинах, и наверху они ещё больше. Шатун прячется где-то в расселинах на склоне. Но летом, в зарослях, найти его будет непросто. — Это будет не первый пещерный зверь, которого я выслежу. — Как бы он не выследил тебя. Для индейцев эти леса как дом. Даже для… Бывших. А на камнях следы не видны. — Видны на мху, палых иглах и содранной земле. Я охотился много дольше, чем тот индеец. Не бойся, дитя яблоневых садов. — Не спеши, великий охотник, — Мари покачала головой, но больше отговаривать не стала. Я доберусь до верха за три часа, может быть немного дольше, думал затем Карантир, собираясь в дорогу. Ничего лишнего — только нож, револьвер и немного еды на день, хлеб, сыр и немного рыбы в вощеной бумаге. Он не стал брать одеяла и теплой одежды, чтобы не стеснять движения, а сумку мог сбросить в один миг. Флейту он взял было в руки, но отложил с досадой — не до музыки сейчас. Потом усмехнулся — костра с охотничьим хвастовством все равно не будет. Сбежав вниз, он заглянул к Питеру, и с удивлением нашел его за разложенным мольбертом — тот делал наброски, разминая руку. — Скажи мне, очень прошу, — Питер обернулся, забыв о приветствии. — Кто она? Она… Она словно по волшебству исцелила меня! Рана не болит с того мига, как она притронулась к ней! Голова перестала кружиться… Она как настоящая волшебница! — Это прекрасно. Обещай, что не побежишь с тяжестью в руках на море. А лучше не выходи наружу вовсе. — Жестокосердный! — Мне будет жаль моих стараний. И ее стараний тоже. — Ты ответишь на мой вопрос? — Ее семья растила сады, прежде чем приехать сюда. Они жили в глубине леса, и помнят индейские истории этих мест. Вернусь вечером и расскажу больше. Если найду тебя на прежнем месте. — Ты хочешь искать следы твари? — сообразил Питер немедленно и чуть не выронил карандаш. — Возьми с собой кого-нибудь! — А кому здесь доверять? — спросил Карантир. И ушел, так и не получив ответа. Правда, покинуть дом сразу ему опять не дали. — Я могу узнать, куда вы спешите, и когда вернётесь на этот раз? — донёсся голос мистера Аллена, когда Карантир уже взялся за дверной запор. — И кого я приведу с собой на этот раз? — с досадой откликнулся он. — Я хочу взойти на гору, осмотреть ее и вернуться. Возможно, ночью или завтра. Позаботьтесь о моей гостье. Он ждал расспросов. Но хозяин только кивнул, ничуть не удивившись. — Непременно, — сказал он. — Но я бы советовал вам, если не хочется попадаться на глаза нашим добрым соседям, пройти вдоль берега три четверти мили. Возле валуна, похожего на лошадиную голову, начинается старая, полузаросшая тропа наверх. Она пройдет по гребню холма позади ферм, и снизу вас вряд ли заметят. Тропа проходима, я проверял. А что наверху небезопасно, я думаю, вы и без меня знаете. Добрые соседи, подумал Карантир. И скрытый путь на гору, невидимый для них. Интересно. Очень интересно. Он всмотрелся с любопытством, но в виде хозяина не было ничего необычного; это был все тот же мистер Аллен, с его английским выговором и чашкой чая в руке, полноватый, круглолицый и безобидный с виду. Карантир поблагодарил за совет и почти выбежал из гостиницы. Тропа легко нашлась по приметному валуну. Грустная лошадиная голова без ушей смотрела в море, а позади ее затылка чуть расступались кусты и камни. Не то, чтобы тропа пряталась — случайный взгляд просто соскальзывал с нее, цепляясь за кусты, корни и лошадиную голову. А дальше неширокая тропа карабкалась по валунам и обнажениям, подставляла под ноги толстые корни, и все это — среди чуть расступившихся елей и тонких белокорых берёз, недолговечных даже с виду. Карантир шел быстро, порой переходя на лёгкий бег. Мысль о звере захватила его: на ходу, среди пронизанного утренним солнцем леса, он смотрел в памяти на совсем другой лес — хмурые невысокие ели Синих гор со следами когтей пещерного медведя. Этих плоскоголовых огромных тварей обычно не брали в одиночку, но и ему, и братьям случалось брать рогатые копья и вести на него охотников. После удара в живот или в грудь зверя рогатое копьё упирали пятой в землю, чтобы сдержать его, и добивали обычными копьями в голову или стрелами в глаза. Келегорму случилось добить пещерного медведя кинжалом в глаз, когда однажды упор копья сорвался, и медведь навалился на него всей тяжестью. За то, что не отскочил, бранили его потом все вместе, когда зашили раны от когтей на спине и боках. Револьвер против таких тварей бесполезен — если стрелять в тело, пуля застрянет в мышцах и жире. Но можно стрелять не в тело. Глаза и пасть будут уязвимы даже у очень страшного хищника. Выстрелом снизу в открытую пасть можно убить и гаура, и медведя, и многих других. Тропа резко взяла вверх и после подъёма вывела на гребень холма, как и было обещано. Березы и можжевельник росли здесь, стараясь укрыть камень собою или взломать его. От края раскрывались внизу распаханные земли и разбросанные по ним дома в окружении уцелевших деревьев или садов. Там работали люди — кто-то нес воду, кто-то выгонял скот, кто-то согнулся над грядками, и казалось, так теперь будет всегда на этой земле. Невидимый сверху Карантир, однако, ощутил доносящийся снизу безмолвный укор всякому, кто не пашет землю и не поливает ее своим потом прямо сейчас. Так думали не все — но чьи-то непрестанные, давние размышления о грехе лени и своей трудовой праведности висели над землёй, подобно дыму. Он отвернулся и, незаметный снизу, устремился вдоль гребня бегом, радуясь уже своим усилиям. Ноги пронесли его размеренно и быстро, а затем тропа соскользнула с расплывающегося гребня вниз и нырнула в ущелье, заросшее кустами и вьюнком. Оно дышало ночной сыростью, роса ещё не высохла на листьях плюща, а над стенами и их сглаженными ребрами стояла гвардия ясеней, в утреннем солнце зелено-золотых и просвеченных насквозь, как дикий златокамень или рукотворные камни отцовских учеников. Здесь под ногами слегка чавкал сырой мох, скользила мокрая земля и пахло опавшей мокрой листвой. Вода сочилась кое-где по бокам ущелья, расцвечивая камень темно-розовыми полосами, из-под сапог порой на бегу расплескивались небольшие лужи — тропа шла справа над ручьем, выше обычных разливов, отмеченных голым камнем и галькой. Чем выше, тем ближе сходились стены, прижимаясь к земле, и тем ниже делались ясеневые стражи над ними. Настал миг — и стены плавным валом почти сомкнулись перед ним, рассеченные лишь узкой трещиной, в нее и нырнула тропа, и он следом за ней, едва не касаясь плечами камня. Изломом тропа забиралась все выше — один уступ, другой, правильной формы, укрытые листвой и толстым мхом, пока на седьмом по счету уступе стены не слились с камнем под сапогами, открыв небо во всю ширину. И гранитный склон, рассеченный трещинами и полосами кустов, по которому когда-то разбросали щедрыми горстями неровно оббитые валуны. И редкие деревья, уже не ясени, а невысокие ели цеплялись здесь корнями за камни и трещины, не скрывая от глаз почти ничего.Он обернулся и засмеялся. Позади была скальная лестница, по которой он только что поднялся, а за ней раскинулась почти половина острова, вся эта земля, прижатая к морю, и пролив, врезавшийся глубоко в остров, и другие островки за ним. Сами линии подсказывали, что такие же крутостенные ущелья разделили когда-то острова и заполнились водой. Неровная шкура леса, светлого у берегов, темного от хвои выше, укрывала эти склоны, разрываясь на вершинах. И совсем терялись среди них дома, жмущиеся к морю — несколько светлых кубиков мелькнули в разрывах леса у воды. Только маяк за проливом стоял заметный и ясный — как знак, вбитый в берег людьми: мы здесь. Восхищение заглушило даже азарт, и он все стоял, оглядывая эту древнюю страну, едва укрытую землёй. Пришлось напомнить себе, для чего он здесь. Ущелье вывело его близко к верхней части горы, выглаженной ветром и снегом. На уступах здесь собирали воду маленькие озерца, и к ним прижимались невысокие, лысоватые ели и лоскутный ковер мха и трав. Трещины испещряли эти склоны, поглощая остальное. И не только трещины. Полосы темного базальта порой перебегали ему дорогу, рассекая розоватые граниты очень ровными синевато-серыми лентами. Когда-то они врезались снизу в плоть каменного зверя, поднимаясь с огромной глубины, силясь раздвинуть его и рассечь на части, но сделались лишь частью его тела — остыли, смирились, успокоились. Делились вместе с прочим камнем на огромные ступени, такие ровные, что казались рукотворными. Быстрым шагом Карантир поднялся по этим уступам на самый верх — неровное голое пространство, исполинский купол с почти плоской вершиной. Камень едва прикрывали клочки жесткой травы. Розовые валуны рассыпались на ней в беспорядке — отломанные, принесенные и оставленные толщей льда. Наверху купол был почти сплошным, немногочисленные трещины и расселины забились землей; в редких промоинах стояли лужи. Здесь было холоднее, дул сильный ветер — именно он не позволял тут ничему вырасти. И здесь не было ни души. Вся страна лежала у его ног — только его одного. Карантир ещё немного полюбовался видом сверху на юг и на запад, где пологие холмы скрывали другой пролив и материк, и занялся тем, зачем сюда явился. По широкому кругу он обошел вершинное плато, оглядывая промоины, трещины и лоскуты земли, ища следы пребывания крупного существа. А затем спустился ещё ниже и пошел разворачивать спираль поиска по склонам. Временами он принюхивался к расселинам пошире — и шел дальше. Мох, пятна земли и островки опавших игл честно выдавали ему присутствие то мышей, то белок, то помет хищных птиц, но ничего крупнее. Ещё ниже, когда елей вновь стало больше, а пятна земли начали сливаться между собой, нашлись лисьи и заячьи следы, иглы дикобраза и отпечатки копыт небольших оленей. И никаких следов хотя бы крупного зверя. Солнце ползло по небу, перед глазами пробегала земля и отпечатки ее мелкой жизни, но до самого вечера единственное, что привлекло его внимание, это следы одинокой рыси, уже немного смазанные. Карантир проследил их немного вниз и вверх — рысь спокойно брела по склону, временами замирая, должно быть, чтобы принюхаться. Лишь в одном месте она резко свернула и дальше ее следы нашлись левее и ниже. Карантир остановился. Прошел немного в ту сторону, куда должна была бы идти рысь. Он уже осмотрел эту часть склона сверху, и не заметил ничего подозрительного, но почему бы и нет? Все равно шло к тому, что он останется здесь на ночь — подремлет немного и продолжит поиски, если не набегут облака и позволит луна. … Здесь, перед ним, не было следов рыси, здесь не проходили лисы и не бегали зайцы. Насторожившись, Карантир бесшумно прошел ещё немного, и не вспугнул и не разглядел ни даже мыши. Над головой тоже сделалось тихо. Прямо перед ним простирался участок дикого камня, без мха и земли, прикрытый лишь нанесенными ветром сырыми иглами. Из-под склона откуда-то сочилась вода, пахло мокрой мертвой хвоей, уныло и неприятно. Он шагнул вперёд — и шаг прозвучал странно громко на этом камне. Перед ним шла наискосок вверх базальтовая лента, широкая, вдавленная в себя и покрытая мелкими трещинами, складка на покрове камня, ржавая холодная тень на склоне. Он втянул воздух, пробуя его, как воду, на запах и вкус — и вкус отдал мертвенной затхлостью. Почти рядом. Почти на виду. Нужно только рассмотреть. …И он посмотрел насквозь. Выцвели краски земли, камня и неба. Ярче сделалась живая зелень, отступившая от стены подальше. Расселись края трещины. Безжалостное здесь бледное солнце высветило края пролома, невидимого для смертных глаз, но заметного тем, кто однажды очнулся от грез. Холодно мерцала предательница вода, стекая по дну разлома. Он сделал ещё шаг — и вдохнул текущий навстречу запах гниющих шкур и плесневелой шерсти. …Будь он кошкой, сейчас волосы встали бы дыбом. _Присутствие_ заполняло пролом, точно вода, точно тот запах, и здесь, другим взглядом, оно было и подобно затхлой воде и сырым подвальным теням. Рукоять ножа словно сама собой очутилась в его руке, и Карантир снова шагнул вперёд, погружаясь в расселину и чужое присутствие с головой. …Дышать только было противно. Отблески яростного для другого взгляда солнца проникли в расщелину перед ним, бросили отблески дальше, туда, куда не в силах были коснуться прямо, боролись с сырым водянистым сумраком. В этих переменчивых отблесках он скользил бесшумно, касаясь левым плечом наклонной стены, словно уходя под воду, навстречу волнам отвратного запаха и сырого холода. Черный щебень под ногами грезил о жидком огне, которым был очень давно. Белесая груда шерсти громоздилась там, в глубине, куда не доставали и отблески, подобная пятну, плывущему перед закрытыми глазами после взгляда на солнце. Ржаво-черная темнота с изломами базальта поднималась за ней. Нашелся. Даже день ещё не истёк! Он нашел корень здешних бед и страхов, вот он, перед ним, явный и почти осязаемый! Такая же морготова тварь, хоть и белого цвета! Привычная ярость охватывала, сливаясь с азартом, вытесняя его. Сейчас. Ещё одной тварью меньше. Ещё одно затхлое озеро страха рассеется… Рассеется, даже не проснувшись, если можно назвать сном оцепенение белой твари. Была человеком? Значит, и умереть сумеешь! Белая груда словно бы пошевелилась, нахлынула новая волна затхлости. Быстрее, кричала ярость внутри, быстрее, пока оно не почуяло! Он подобрался совсем близко — и вдруг белесое пятно обрело форму, Карантир различил отчётливо скорченную тушу, огромную голову, которую обхватывают широкие лапы, и даже выступающий сквозь шкуру костистый хребет. И все стало ясно — где у твари шея и где под ребрами будет сердце. Нож взмыл как невесомый. Прыгнуть вперёд и направить его со всей яростью туда, где под черепом начинается шея и уязвимая впадина. …В пустоту. Лезвие пробило шкуру и ушло в пустоту со всей силой, звякнуло о камень. Он пошатнулся, едва удержал себя, ткнувшись лицом в чудовищной вонючести невесомый мех. А затем пустота повернулась и оглушила его отчаянным ревом. Дыхание прервалось от волны могильного тлена. Белая шкура взгромоздилась над ним, упираясь в свод, выше него на голову или больше. Огромная лапа отбросила его ударом тыльной стороны, крючья когтей скользнули, разодрав кожу и рубаху, плеснуло запахом тепла и живицы. Карантира швырнуло назад и в косую стену, он сжался, уберёг голову, врезался спиной и плечом, зашипел от боли, отскочил к последним отблескам света. Колыхаясь, белесая тварь воздвиглась над ним, заполнила пещеру. Но он все же выхватил револьвер и выстрелил дважды — снизу вверх, туда, где бледные пятна слагались в огромную голову. Тварь взревела, когти рассекли воздух — он едва увернулся, задел стену, лоб ожгло. И бросился прочь из ловушки тесноты. Он рывком одолел путь до выхода, вырвался наружу. Развернулся, готовясь и бежать и драться. Пусть ни нож, ни револьвер против твари не помогли… Рев несся ему вслед, тоскливый, холодный, злобный, давящийся этой злобой там, в глубине. Но не приближаясь. Последние солнечные лучи уходили, высвечивая лишь макушки сосен, устье пещеры заполнялось холодной темнотой, в которой даже эльф не мог ничего различить. И ничто в ней не шевелилось и не рвалось наружу. «Я не справлюсь с этим в одиночку», — Карантир понял вдруг так ясно, будто голос в голове прозвучал. Хуже пещерного медведя, много хуже, говорили следы когтей, похожих на железные крючья скалолазов. Неожиданность давала ему шанс — и Карантир его упустил. Потому что встретил пустоту. Потому что пустота неподвластна ножу и пуле. Он попятился, не отрывая взгляда от расселины, готовый увидеть белесую тварь и принять бой, но видел лишь наползающие синие тени. Зашелестел мох под сапогами, кольнули ободранную руку можжевеловые ветви, и снова тени сложились в базальтовую стену, видимую обычному взгляду. Вот только присутствие, давящее, внятное, несомненное — не исчезало никуда, разливаясь среди елей и валунов. Он все отступал — и чувствовал его непрестанно, идущее за ним по пятам. Расползающееся по склону, как дым или зловоние, чтобы вскоре охватить его весь. Карантир уже спускался, ели встали вокруг отрядами, а он все чувствовал это позади себя. Пустота под ножом требовала объяснения, назойливо чувствовалась под рукой, все сжимающей рукоять ножа, так же ясно, как разодранная кожа. В ней и был ответ. Шатун был уже — не здесь. Шатун спал. А может быть, уже и не просто спал. Может быть, он ушел в те же глубины, куда уходят здесь забытые родичи и бродячие души, оставив здесь лишь память о нем и его оболочку, эту жуткую, дурнопахнущую белую шкуру. Они и проложили обратный путь, когда шатуна потревожили. Он и потревожил.