Часть 9

Он спускался медленно, настороженно, все еще ожидая появления твари. Но тварь не выходила, и напряжение понемногу отпускало. Кровь из ссадины на лбу заливала глаз, заныли ушибы — приложило о скалу со всей силы, а он был почти без защиты — но более всего беспокоило жжение на спине. Карантир чувствовал, как там стекает кровь; жилет прилип к ране и отчасти остановил кровотечение, но он двигался, и от движений по спине снова и снова катились теплые капли. Отойдя достаточно, он торопливо сбросил жилет и рубашку. Рубашка была вся в крови и порвана, жилет на спине разодран и держался на узкой полосе кожи. Он достал из заплечной сумки прихваченный моток чистого полотна. Сумка оказалась распорота, остатки еды исчезли, но полотно удержалось внутри. Карантир наскоро перетянул рану на спине, насколько сумел, чувствуя ее по жжению и движению краев. Полотна не хватило на всю рану, но больше у него ничего не было. Оставалось лишь одеться и отступить. Поражение жгло, словно раствор для травления узоров на металле. Сильнее, чем раны. Плескалось в нем, как та кислота, пока он спускался, не глядя по сторонам. Он ведь не просто не взял тварь. Он ее разбудил. Да так, что больше не заснет. К гостинице Карантир вернулся в полной темноте. Рванул на себя незапертую дверь, захлопнул, грохнул задвижкой. Встретил обеспокоенный взгляд хозяина, что застыл в дверях кухни, испуганный и побледневший, махнул рукой и молча поднялся к себе. Двух свечей и небольшого зеркала при входе хватило, чтобы разглядеть отметины поражения. Кровь со лба запеклась на лице и залила плечо, прежде чем остановилась: виделось страшнее, чем было. Хуже было на спине — длинная узкая рана вдоль хребта и вбок; коготь пропорол жилет и рубашку, но все же работа Амрода спасла его, а сумка защитила бок, и коготь лишь скользнул по ребрам слева от хребта. Кровь все еще текла из потревоженной раны, и все-таки могло быть много хуже, и эта мысль странно успокоила. Он сбросил жилет с рубашкой, начал распутывать наскоро затянутый узел на повязках — и конечно, тут же в дверь постучали, а затем нетерпеливо ее распахнули. Мари на мгновение застыла на пороге. — Господи! Ты нашел его! — воскликнула она, бросив взгляд на отметины. — Я его разбудил. — Я помогу, — заявила Мари, влетая в номер и хватая из угла кувшин для умывания. — Мне не нужна помощь. — Сядь и не шевелись, — потребовала она. — Ты не кошка, спину себе вылизывать. Карантир тяжело сел на единственный стул. Ногой толкнул дверцу шкафа. — В дорожной сумке несессер, в нем пузырек с остатками настоя для прижигания, — сообщил он. Мари достала настой, быстро окинула взглядом комнату и решительно рванула вспоротую когтем рубашку. В дверь снова постучали. — Для себя грел — сказал мистер Аллен, ставя на стол жестяной тазик для умывания с исходящей паром водой. Из-за отворота его жилета торчал свёрток ткани. — Для вечернего туалета. Но вам, мистер Фэйнор, сейчас нужнее. — Спасибо, — сказала Мари. — Я не умираю, — буркнул Карантир. — Да, это было бы неосторожно, — согласился хозяин. — Обидно сперва шить одну рану, а затем получить такую похожую. — Тебе повезло, — Мари уже смачивала водой остатки рубашки, затем исчезла из виду, и спины коснулось горячее мокрое полотно. — Я однажды видела в такой ране рассеченные ребра, господин охотник. — Утешает. Снова стук, снова звук открывающейся двери. — Что случилось? — донёсся голос Питера от скрипнувшей двери. Тьма, не гостиница, а проходной двор! — У нас снова лазарет, — объяснил мистер Аллен. — Я тут услышал шум… Могу ли… Эээ… чем-то помочь? — спросил тот неловко, войдя в комнату. Выражение лица было непонятным. Ну да, со стороны Карантир сейчас выглядел нелепо — раздетый до пояса, весь в крови и ссадинах, и его гостья и хозяин гостиницы перевязывают его собственной рубашкой! Но во взгляде Питера было смущение и еще что-то другое. — Не осталось ли здесь чистого полотна? — тут же спросила Мари. Ее рука выхватила протянутое хозяином полотенце, плеснула вода. — У меня есть внизу полотенца и белье, — сказал хозяин. — Нужно это все и ещё воды, — сказала Мари из-за спины. — На этих когтях яд мертвечины. Питер в дверях удивлённо вскинул брови. На короткое время все исчезли — хозяин отправился за водой и полотенцами, за ним увязался Питер со словами «должна же быть от меня какая-то польза!», и пока их не было, Мари с шелестом юбки убежала в свою комнату. А потом вернулась и принесла с собой запах терпкой свежей зелени — когда успела, если боится выходить в город? Краев раны коснулась шершавая прохлада размятых листьев, и Мари тихо пропела несколько строчек на незнакомом языке. — Как только ты добрался сюда, не истек кровью? — спросила она спокойнее. — Не беспокойся, бывало и хуже. Ты целительница? — Я кое-что умею. Но старые рецепты здесь не работают. Другие травы, другая земля. Я придумала свои. Скрипя ступеньками, вернулись мужчины, и Питер положил на столик свёрток чистых тканевых платков — по-видимому, добрый хозяин пустил на полотно что-то из собственного постельного белья. Окровавленные тряпки и остатки рубашки Карантира лежали в тазу, но рана была обработана и перевязана, и кажется, болела меньше, чем по дороге. — И всё-таки, — подал голос мистер Аллен, — что же случилось, мистер Фэйнор? Или, может быть, кто? — Схватился с одним… существом. — Убили его? — спросил хозяин на удивление деловито. — Боюсь, что нет, — сказал Карантир нехотя. Хозяин тяжело вздохнул. — Охотникам всегда непросто говорить о неудачах. Но если захотите обсудить это досадное и непростое обстоятельство, — в голосе хозяина было явное сочувствие, — я к вашим услугам. По крайней мере, с завтрашнего дня. На этом он удалился, унося таз с грязными тряпками. За ним последовал Питер; напоследок он снова бросил странный взгляд через плечо, но Карантиру совершенно не хотелось раздумывать над чужими взглядами. — Я бы хотела знать больше, — сказала Мари со вздохом, — но не сейчас. Позже. При свете солнца. Сейчас мысли разбегаются, я очень боюсь и не скажу тебе ничего разумного. А тебе тем более нужен покой. — Боюсь, что мне тоже нечего сказать, — Карантир отвернулся. — Что сделано, то сделано. Подумаем утром. И… благодарю. Мари грустно улыбнулась и выскользнула за дверь. Ночь вышла беспокойной, и даже не из-за ран, хотя они болели. Из-за снов. Не первое его поражение — были и раньше. Не самое тяжелое — бывали хуже.Всего лишь одна тварь — и все же его сны были полны тревожащих воспоминаний. …До крепости на горе Долмед оставалась ночь пути. Если бы не раненые, можно было бы лишь дать отдых лошадям и идти дальше: ветер с низовьев Гелиона над их головами рвал северные облака, и звёзды давали достаточно света. Но вот пострадавшим нужен отдых, поэтому сейчас телеги вставали полукругом, и рядом спешно разводили костры, чтобы согреть воду, обмыть. Вестник, усталый и в пятнах грязи, добрался до Карантира именно тогда, когда зашумела вода в котелке, обещая горячее питье и немного бодрости. Две разведки схлестнулись над следом отступления, и темные немного опоздали. Предатели ещё шли по следу, и не хватятся разведки сразу. Эрве-Колючка, новый командир хвостового отряда, просил поддержки, чтобы сделать налет. Котелок шумел. В боку его была свежая вмятина — обоз тоже отбивался при отступлении. — Иворэ, — спросил Карантир за левое плечо. Она выросла там, юная, ловкая, меткая, теперь — командир лучников охраны. Прежний остался на Анфауглит. — Я хочу пойти сам. — Взять хоть этих, — добавила она без вопроса. — Сколько выйдет. Потянете? — Только скажи. Но если не брать раненых, нас едва четверть на ногах, и меченосцев треть. — Я зову на охоту. Дело добровольное. — Сколько дичи? — Сотни полторы, — помедлил вестник. — Велено тревожить, измотать и проследить. — Они проследят, — Карантир оскалился. — Дорога хорошо будет видна! Вымощена на славу! …Он помнил тот кипящий котелок и злую радость на усталых лицах. Они разбиты, но ещё кусаются. Вцепятся в протянутую им вслед лапу. Веди нас! …Гауры шли по следу вастаков, держась поодаль, чтобы усталые разведчики до них не добрались. Орки бы такую хитрость не замыслили, это была выдумка морготовых слуг — или смертных. Они явились, когда два отряда смешались в драке, когда Карантир вымещал свою ярость, врубившись глубоко в строй злых и усталых смертных, не видя ничего вокруг. Стрелы эльдар летели из-за деревьев, всадники сшиблись с головой вастачьего отряда и превратили его в беспорядочную толпу, копейщики набросились с боков, тесня невысоких всадников. Победа была — руку протяни. Карантир протягивал ее снова и снова, вонзая меч между нашитыми на кожу пластинами дурного железа. Забывая об усталости, со жгучей радостью от каждой победы над теми, кто его обманул. Они почти сломались. Сбились в толпу вокруг одного из командиров, пытаясь отступить. И вот тогда раздался вой. Он даже не сразу его услышал, одурманенный яростью, как горячим вином. Тревожный звук рога пробился к нему сквозь крики чуть позже: стрелы исчезли, люди воодушевились и пытались выстроиться для отступления, а рядом копейщики эльдар торопливо вставали кругами, защищаясь и защищая. Черные и серые тени мелькали среди облетающих берёз. Стрелки развернулись к ним, многие взлетели на деревья, но не все — тонкие молодые березы плохое убежище. А он рубил и рубил, не в силах остановиться, только люди сменились зверями, и вокруг него собирались и строились его эльдар, и кто-то катался по земле вместе с серой тварью, кто-то всадил прыгнувшему к нему гауру в глаз стрелу и упал с криком, и ещё одна морда распахнулась перед ним. Картина поплыла, отдаляясь в память, его защитники утонули в сумерках, и только зверь, протянувший когтистые лапы, был виден ясно. Теперь он стал белым. Когти его удлинились и протянулись к груди Карантира, а морда утонула в темноте, и он видел только пасть с оскаленными зубами, а внутри пасти не было ничего — лишь черная пустота. Ничто, пустое пятно среди грязной белесой шерсти. Рев звенел в ушах, и в нем Карантиру слышалось что-то… «Пустииии…» — тянулось из глубины безликой морды. — «Отпусти-и…» Он неловко сел, вырываясь из видений, и сжал колючее сукно одеяла в кулаке, утверждая себя в его реальности. Чувство чужих когтей в груди уходило, растворяясь в теле. Только рана под повязкой жгла, как свежая. Он вспомнил, как после той схватки они лежали возле затухающего костра. Котелок теперь лежал на земле, а рядом с ним был Эрве Колючка, который с того дня стал Эрве Правша и больше не мог сражаться левой. А с другой стороны лежала Иворэ Нандиэль, которой вгрызлись под ребра, сунув морду в рану. Он выжил, она нет. Когда Иворэ перестала дышать, и в уме холодно погасло ещё одно число, Карантир разбил котелок в лепешку о ближнее дерево. Но белесой твари с черной пустотой вместо морды в тот раз не было. Начинался рассвет. Высокие облака сияли над морем неровным красным покрывалом. Он осмотрел себя — ссадины покрылись коркой и заживали, рана на спине беспокоила меньше, чем он опасался; рецепты Мари работали. Затем он набросил свежую рубашку, распахнул окно и слушал мерный шум моря, пока в него не вплелись звуки шагов, стук двери и звяканье дверного колокольчика. Два негромких голоса из-за угла он слышал ясно: Аллену принесли еду и молоко с утра. Вот звякнули монеты, вот Аллен просит прислать сегодня Салли пораньше, для нее много работы. Но человек не ушел. Стоял, переминался перед дверью. — Говорят, он снова здесь, — говорящий понизил голос, а Карантир тут же насторожился. — Кто говорит? — переспросил Аллен. — Джозеф. Он работал вчера на дальних полях. Пришел напуганный и сказал, что кто-то в верхнем лесу ревел в сумерках. Совсем как тогда. — Здесь никто ничего не слышал, — голос Аллена успокаивал. — Слухи пугают, а напуганным людям иногда кажется… Всякое. Но здесь, у моря, безопасно, вот что я скажу, Том. — Все в руке Господа, — отозвался тот глухо. Итак, люди уже все знают. Раздражённо застегнув мелкие пуговицы на рубашке и приведя себа в порядок, Карантир спустился вниз — и оказалось, что Том ещё не ушел. Рослый, но неловкий парень с выгоревшими волосами мялся на пороге с пустой корзиной и уставился на гостя с неприкрытым страхом. Пробормотал извинения в сторону кухни и почти выбежал за дверь. Какие же они тут пугливые, подумал Карантир и выбросил мысли о нем из головы. Мари сбежала вниз позже, когда в его чашке на столе уже дымился чай и был накрыт завтрак. Сделала было движение к двери, но все же села за стол. Торопливо начала мазать масло на хлеб. — Что-то случилось? — Я должна предупредить своих. Они тоже в опасности. — Я провожу. — Не нужно. — Дороги теперь небезопасны. — Шатун не любит берег, море не его стихия, — она мимолётно улыбнулась. — Пройду береговой тропой. Никогда ещё шатунов не видели на берегу. Торопливо проглотив несколько кусочков хлеба с маслом, она вдруг обернулась — и сразу, словно в ответ, зазвенел дверной колокольчик. Она вскочила навстречу входящему — и верно: в зал шагнул ее брат, тусклый сын Конгара. Бросил взгляд на кухонную дверь. Закрытый и хмурый, он даже не приветствовал сестру. — Надо уходить, — сказал он глухо. — Зверь проснулся. Дороги снова опасны. Мы строим малый круг… Он осекся, найдя взглядом чужого. Губы его сжались. — Он же слушает! А ты молчишь! — Эван, не будь наивным, — сказала Мари, и в голосе улыбка мешалась с упрёком. — Он — князь нолдор. Он позвал нас с той стороны, он не может не знать о кругах. — Как хочешь, — он ещё понизил голос, — но тебе надо вернуться. Скоро мы закончим работу и сможем скрыться. В круге безопаснее. Мари вскинула голову, дрогнул узел волос на затылке. — Только если вы обещаете, что князь нолдор тоже сможет войти внутрь, — сказала она твердо. И брат ее внезапно растерялся. — Не знаю, — отозвался он неуверенно. — Только отец может сказать. — Тогда я подожду его ответа здесь. — Мари, упрямая девчонка! — на бледном лице Эвана растерянность боролась с гневом. — Опять ты упираешься, даже когда все в опасности! — Когда вправду будет опасно, я приду. А сейчас мне нужен ответ! Пусть отец скажет, впустит ли князя Карантира в круг, если он будет в опасности? Уж это мы можем сделать для нашего спасителя! В ее голосе был гнев — не поспешный, не новый, сдержанный и оттого особенно глубокий. Эван отступил на шаг, Мари продолжала его теснить. Несколько раз он пробовал ее уговорить, и даже взял за руку, но Мари вырвала ее с негодованием, ее глаза сверкали, как далёкая гроза. Махнув рукой, Эван развернулся и исчез, лишь слабо и глухо брякнул дверной колокольчик. — Старый упрямец, — бросила Мари ему вслед, и это точно было не про Эвана. — На самом деле я не знаю про круги, — сказал Карантир, когда она вернулась и села, раскрасневшаяся от гнева. — В земле нолдор мы строили крепости из камня. Расскажи мне, о чем речь? — Мы строили круги из камней, которые не пускают нежеланных гостей или тех, кто затаил зло, — ответила она тихо, тоже покосившись на кухонную дверь. — Но маленький круг — лишь временное убежище, он не держится долго и требует много сил. А на большой круг нужно много времени. Мы так и не построили его за эти годы. И помолчав, добавила: — Здесь сложно строить круги. Нет полых холмов, сплошной гранит уходит в глубину. Куда уходить, если внизу каменный щит? — Мы никогда не жили внутри холмов, — сказал Карантир. — Были замки в горах, были города на холмах и у моря. Мой кузен построил город-крепость в пещерах. Но круги из камней… Почему? — вырвалось у него. Против воли она улыбнулась. — Мы строили дома в холмах с давних времен, — сказала она так тихо, словно ее могли подслушать стены. — Дом внутри круга — только для тех, кто приглашен. Куда можно уйти, если станет опасно. Понимаешь? Карантир покачал головой, и она попыталась рассказать. Как ищут и находят холмы, куда можно войти, если знаешь, как. Как ставят камни по границам круга, что станут его стражами, и поют песни, сплетая силу слов с твердостью скал. Как много малых и больших кругов в земле, откуда она родом. Но рассказ то и дело прерывался — слишком неуместно звучал он здесь, в гостинице, и Мари то и дело беспокойно оглядывалась. Но в холле было пусто и тихо, даже хозяин куда-то исчез. — Нет, я все же слишком далёк от этого, — остановил Карантир ее рассказ, когда она снова прервалась. — Но моему брату Маглору это было бы бесконечно интересно. — У тебя есть брат по имени Маглор? «Овеянный славой»? — она с надеждой подалась вперёд. — Нет, для нас его имя означает «кующий золото». — Но ведь это наше имя… Если бы я не знала правду и не видела, как мы различаемся, то решила бы, что он один из нас… А сколько же у тебя братьев? — Шестеро, — сказал он с тоской. — Шестеро? — переспросила Мари восторженно. — Шестеро князей нолдор, таких же черноволосых, пламенных красавцев, как ты? — Мы разные. Трое рыжих, один светлый. — Господь всемогущий! — воскликнула Мари, словно представив себе сразу всех семерых. — А что если мы позовем их помочь нам? — выпалила она и засияла внезапной надеждой. — Нас будет восемь, и мы точно справимся с этой тварью! Он тоже об этом думал. — Да, мы бы справились, — согласился он. — И откликнулись бы они сразу же, стоит мне попросить. Только беда в том, что они не в Бостоне и вообще не здесь, на востоке. Они на западе, в Аризоне, и там нет ни железных дорог, ни рек с пароходами. Даже если я напишу им письмо, они приедут сюда только через месяц. Мари вздохнула, ее глаза погасли, лицо стало твёрже. — Очень жаль, — кивнула она. — Значит, мы здесь одни. * Приличного оружия в поселке не было. Впрочем, Аллен это сказал с самого начала, когда он спустился вниз поздним утром. И конечно, Карантир отправился проверять, прикрыв полузатянувшуюся ссадину на лбу прядью волос и набросив куртку, чтобы скрыть повязки. Он навестил поселковую лавочку и несколько добротных домов, но там только подтвердили слова хозяина: даже приличного карабина ни у кого здесь не было. Здесь было мало охотников, море кормило этот поселок; только у некоторых жителей побогаче были двустволки, чтобы бить птиц, прочие же обходились топорами и ножами. Хуже того, в поселке не было даже кузницы. Стоило Карантиру задуматься, не сделать ли снова оружие своими руками, как он узнал, что кузницы здесь — на фермах пуритан, и рыбакам нет нужды самим работать с железом, когда они могут просто выменять инструменты на рыбу. А это значило, что выковать хорошее копьё против врага не удастся: никто на фермах не подпустит чужака к работе, а скорее побежит за подмогой к соседям, чтобы вместе выставить его. Аллен вслух сказал примерно то же, только вежливо: — Боюсь, мистер Фэйнор, вы не получите там помощь. Вам там будут не рады. Сам он владел лишь небольшим кольтом, и ещё двустволка для стрельбы дробью по птицам висела у него над очагом в кухне, где он проводил больше всего времени. Аллен готов был отдать и то и другое, но увы, они не годились. — Я могу лишь предложить отправиться в Барьерную Гавань, — сказал хозяин затем. — Он подписан на картах как Эдем, но так его мало кто называет. В Барьерной Гавани есть оружейный магазин и мастерские.Можно дойти туда пешком вдоль берега, это пятнадцать миль, но стоит сегодня подождать — туда заходит завтрашний пакетбот. Там живёт несколько сотен человек, туда наведываются охотники, и покупателю будут только рады. Карантир вспомнил новый «Шарпс» в лавке Парадайз-Спрингс. Такер однажды признался, что выкупил его у явных бандитов за два старых ружья и кольт первого поколения, и что, скорее всего, карабин был краденый. «Но ведь его уже украли, и вряд ли можно было это изменить, джентльмены, а так я мог найти хорошей вещи хорошего хозяина, разве нет?» Можно было надеяться, что и в лавке другого маленького города найдется что-то пригодное для серьезной охоты. И уж точно стоило день подождать, дать себе время заживить рану. Немного времени у него ещё было, думал он, глядя в небо и в сторону горы. Там клубились облака с самого утра, разрастаясь понемногу весь день, и ветер не в силах был прогнать их. Он был там, шатун, не являя себя ничем, но Карантир чувствовал его, как собака верховым чутьем чует дичь. С горы тянуло сырым холодом, как в походном шатре зимней ночью тянет ледяным сквозняком из случайной прорехи. Эту прореху он сделал своими руками, и правая рука отзывалась памятью о холоде железа и легкости, с которой нож прошел сквозь видимость шкуры. Казалось, он с закрытыми глазами найдет нужное направление. Даже из Барьерной Гавани. Сейчас холодом тянуло строго с гранитной горы, но так будет не всегда. Он здесь — и он однажды придет. Мари не показывалась из комнаты весь день, и он догадывался, что ей страшно. Утешить ее было нечем. Поздним вечером переменился ветер и пришла гроза с огромным валом облаков. Карантир остался на ступенях, зная, что его никто не разглядит в этой темноте, и до ночи смотрел, не отводя глаз, как молнии бьют и бьют в лысую вершину горы Первого света, щупают ее огненными ветвями в безуспешных поисках. А дождя все не было, только ярость, наполняющая воздух, от которой, казалось, искрились даже волосы. В Аризоне грозовые облака громоздились так высоко, что с головы падала шляпа, если смотреть на их вершины, и нужно было бежать со всех ног в укрытие, когда через пустыню шла стена облаков и ливня: воронки смерчей спускались к земле, сухие русла превращались в бурные потоки, способные унести и человека, и лошадь, волосы искрились и вставали дыбом, когда молния готовилась бить в землю. В Дор-Карантир грозы с юга и запада приходили мягкой волной, неся морскую свежесть и сверкая высоко в небе, а с севера — несли холод среди тепла и норовили поразить башни вместе с дозорными. Эта гроза шла с моря, ей совсем не было до него дела, она лишь слепо обшаривала горы — или ему так чудилось, затерянному на краю людского гнезда чужаку. Здешние грозы и ветры безличны и слепы, пора бы привыкнуть. Дождь хлынул лишь поздно ночью, скрыв за сплошной пеленой и гору, и молнии. Пролился мощным ливнем, прекратился ненадолго и снова пошел, холодный, затяжной. Людям не следовало выходить наружу в такой дождь, но и другим существам тоже. Короткая тяжёлая дрёма освежила Карантира меньше, чем наступление утра — свежего и холодного, как родниковая вода, принесшего надежду на лучшее. Оставалось дождаться пакетбота и отправиться в Эдем за оружием: он отыскал городок на карте и даже отметил мысленно пути к нему. Ещё они успели позавтракать — все трое, без задержек, с расчетом на скорые сборы. А потом Карантир услышал за стенами шум, выкрики и шаги многих ног. Он вскочил, бросился к окну гостиной, обращенному к городку, и увидел, как поодаль появляются на дороге фермеры в своих соломенных шляпах, заполняют ее и все движутся к гостинице, размахивая руками и черными блестящими палками. Питер только удивлённо обернулся, а Мари уже все поняла. — Нас идут прогонять? — спросила она с горечью.