Часть 10

— Со мной они не справятся так просто, — бросил Карантир, глядя на идущих. Проповедник шел впереди, размахивая руками, а чуть сбоку, уже среди прочих, шел Мозес с таким же факелом в руке. — Они подожгут гостиницу, если мы не уйдем. Так они сожгли наш дом, и кто помешает им теперь? Я разговаривал с людьми, но не с безумцами, думал Карантир, глядя на деревянный крест в руках старика и на его раскрасневшееся лицо. И то порой терпел неудачу. Но в этом доме я живу и ем хлеб, здесь Питер, которого я тащил на спине, и Мари, с которой я делил музыку. А пронзительный голос Абрахама уже доносился снаружи. — Братья и сестры! — закричал он, поднимая крест над головой. — Господь посылает нам новое испытание! Мы собираемся здесь, чтобы с именем Господа всемогущего и Иисуса, сына его, снова вступить в борьбу с врагом рода человеческого и его тварями! Фермеры дружно заорали, вскидывая факелы, кулаки, а кое-кто и вилы. — О, как недолго длилась наша спокойная жизнь! Как недолго мы мирно трудились и молились во славу Господа нашего! Но теперь на нашей земле, как годы назад, опять собрались чужаки, слуги самого дьявола! Они здесь, чтобы выпустить его тварей в мир! Но не бывать тому! От имени Господа нашего, всех праведников и людей, чтящих Иисуса, я обращаюсь к тебе, черноволосый дьявол во плоти! И к тебе, призрачная ведьма! И к тебе, человек из города грехов! Я знаю, вы пришли к нам, чтобы уничтожить нас! Разрушить дома, построенные нашими руками, выпустить тварей-убийц! Голос Абрахама усилился, он вбуравливался в стены дома и в уши Карантира, вызывая отвращение каждым звуком. Болезненная искренность и вера сочеталась в нем с поразительной фальшью болезни, так явно, что невольно хотелось заткнуть и поберечь уши. — Вы, слуги дьявола и его отродья, — теперь они были уже возле дома, и Абрахам грозил стене кулаком, — выпустили демона с ледяным сердцем Кивакву, который нападает во тьме, убивает людей, вырывает из груди человеческой бьющееся живое сердце и пожирает его! Вы вернули в наш край дьявольских духов! Но какие бы преступления перед Господом нашим вы ни готовы сотворить — не бывать тому! Мы, солдаты во Христе, именем Господа говорим вам: покиньте эту землю и вернитесь в бездну, вас породившую! — Он поднял крест выше, обеими руками, словно готовый им бить, как боевой киркой. — Пусть священный огонь ярости Господней пожрет ваш злобный дух и очистит нашу землю! Пусть сгинет тот корабль, что унесет вас обратно к дьяволу в преисподнюю! Уходите! Именем Господа, мы говорим вам: вон отсюда! — Во-он! — заорали мужчины следом за ним так слаженно, словно то и дело подхватывали чужие речи. А в холле позади Карантира прошуршали шаги и одежда — обернувшись, он увидел всех троих, вместе с застывшим рядом хозяином. Они придвинулись друг к другу, быть может, сами того не заметив. — Ушам не верю… — сказал растерянный Питер. — Может быть, просто, хм, промолчать? Пусть подумают, что нас нет… — Они знают, что мы здесь, — возразила Мари. Аллен растерянно молчал, его рука дрогнула и словно сама собой дернулась к внутреннему карману, затем опустилась. — Я им отвечу, — и Карантир, прежде чем его остановили, отбросил запор и распахнул наружную дверь. — Вот он! — возопил Абрахам! — Вот демон во плоти! И адское пламя горит в его глазах! — Вас привел сюда страх, — голос Карантира перекрыл крик и раскатился по всей поляне, заполненной людьми. Абрахам умолк, скорее от неожиданности. — Страх, который вы пришли выместить на нас! Вот так, собравшись вместе, с огнем в руках, вы могли бы справиться с бедой и страхом — а вместо этого идете воевать с соседями! Вы назначили меня врагом, просто по слову этого старика, хотя я могу быть вам хорошим союзником против того, что пугает вас! «Против того, что я пробудил». Эта правда, несказанная вслух, стояла рядом с ним прямо сейчас. — Между тем, я не причинил зла никому из вас! — продолжал он, заглушая голосом поднимающийся ропот. Злостью и страхом от них тянуло, как ветром с ледников. — И для тех, кто не чинит зла мне, я добрый сосед и союзник! Вас привел сюда страх, и я говорю вам — я помогу вам справиться с ним. Я способен защитить своих соседей и союзников! Если мы объединим силы, вам больше не придется бояться ни пришельцев, ни ночной темноты! Он ощутил волну ненависти за мгновение до того, как гвалт заглушил его слова. — Лицо! Гладкое лицо! — Это дьявольщина! — Вчера у него была рана на половину головы! Вся в крови была! — А сегодня он как и не было ничего! — Его излечили дьявольские силы! — взвыл Абрахам. — Демон! — Демон! — Только на демонах все так зарасти может! — Вон отсюда! — Убирайтесь! — этот крик пошел уже со всех сторон, они вопили, подгоняя друг друга, и испуганная злость их поднималась над ним холодной мутной волной. — Факелы! Огня! — закричал кто-то сбоку, и вот уже все орут «Огня! Огня!» И в толпе зажглись огни — один за другим, вспыхивая и разделяясь. Мозес, на лицо которого упали отблески факелов, не сумел сдержать улыбку в этот миг. Между ним и беснующимся Абрахамом словно протянулась невидимая нить, за которую тянул именно он. И словно по сигналу, люди качнулись вперёд, выставляя горящие факела. — Назад! — рявкнул Карантир, выхватывая револьвер. — Стоять! Он, конечно, не Маглор, но ему доводилось перекрикивать отряды в сотни человек — справится и с этими. Главное — остановить вожака. Вот он, тот, что улыбался только что. Улыбка Мозеса исчезла, револьвер смотрел ему в лоб. Толпа шатнулась назад, почти так же дружно. — Я убью любого, кто попробует поджечь дом! — выкрикнул Карантир яростно. — Ну? Легко поднять руку на соседа, когда тот безоружен, а вас много! Верно? Так вы думали? Он смотрел им в глаза — одному, другому… Опустилась тишина. Кто-то отводил глаза, кто-то пятился, Абрахам в ярости дёргал себя за бороду, но Мозес стоял молча. … Первую пулю — вожаку. Вторую и третью — в тех двоих с дробовиками, что держатся сзади. Четвертую и пятую — в мужчин с вилами. Он сейчас видел всех ясно, кто где стоит, и считал. Кто-то подхватит дробовик, последнюю пулю в него, дальше бить ножом, пока не побегут. Если побегут. Могут побежать. Женщины потащат своего безумца, уже пытаются, им уже страшно, они тянут его за рукава. За ними откатятся и разбегутся остальные. Те, с дробовиками, изготовились стрелять, но не успеют. Мозес закрыт и думает, взвешивает. Страх перед оружием растет, окутывая их одного за другим. И ещё один чужой страх коснулся его сзади. Мари боялась все это время, но прямо сейчас она испугалась — его. Не его — того, что он сейчас сделает. «Не стреляй!» — Не стреляй! — говорит Мари и вслух, так твердо, как может, и хватает его за руку с револьвером. От ее ладоней растекается тепло, почти жар, и уже накрывшая его холодная ясность боя вдруг начинает убывать. — Стойте! — ещё один голос, и Питер неловко протиснулся мимо них на крыльцо. — Во имя Господа нашего, не надо насилия! Он сошел со ступенек и вышел вперёд. Куда на линию стрельбы, глупец! Хуже нет, когда безоружные мешаются в бою! — Прошу вас, успокойтесь. Мы уедем, — сказал художник примирительно, подняв ладони. — Я не уеду! — зло процедил Карантир сквозь зубы. — Мы сейчас уедем, — Питер оглянулся и просяще посмотрел на него. — В ближайшие часы придет пакетбот и мы сядем на него. Но я прошу вас, я просто художник и ученик художника… Да, я из Нью-Йорка, и хоть вы считаете его городом грехов, но я в нём живу и знаю, как много там простых добрых христиан. И как христианин, я прошу вас, не берите на душу смертный грех убийства. Или, — он снова обернулся, — не отягощайте ее ещё больше. Мы не совершали никаких преступлений здесь, и вы не знаете никого из нас. Мы просто люди, несовершенные и грешные, как и все в нашем несовершенном мире. Уверены ли вы, что это вы должны судить нас вместо Бога? Не совершите ли вы тем ещё больший грех? Господь любит нас всех, говорил Иисус. Подумайте о его словах… А мы сядем сегодня на пакетбот. Тишина. Холодной сыростью тянуло с океана. Растерянностью — от собравшихся перед ними. Но взметнувшийся вал страха и злобы над ними оседал. Абрахам поднял было крест, но женщины рядом зашумели, и один из мужчин тоже положил ему руку на плечо. — Успокойся. Ты же слышишь, они уходят. Мы изгнали демона и грешников. Мы победили. — Слава Господу нашему! — заорал проводник, его поддержали, но не очень уверенно. — Мы останемся здесь, — Мозес выступил вперёд и тоже заговорил громко, — и проследим за вашим отъездом! Братья, тушите факелы! Карантир выдохнул медленно — и убрал револьвер в кобуру. Боя не будет — и это хорошо, и все равно он был зол. Мари, так и не отпуская его руки, потянула его назад, в дом. Когда за ними закрылась дверь, и шум голосов снаружи сделался неразборчивым гулом, он развернулся к художнику и бросил сквозь зубы: — Я не позволял говорить за меня! И не смей лезть под пули! Питер вздрогнул и упрямо наклонил голову. — Пролилось бы много крови, — сказал он твердо. — Я сожалею. Я верю, ты защитил бы и нас, и себя, но… Они тогда сожгли бы дом. Дом непричастного. Наш хозяин этого не заслужил. Бросив на него ещё один бешеный взгляд, Карантир застегнул кобуру. — Искренне благодарю вас, мистер Росс, — сказал Аллен очень вежливо. — Я растерялся и не знал, что делать. — Незачем благодарить… только мне что делать с картиной? — спохватился Питер и растерянно всплеснул руками. — Мои краски, кисти, бумага… Их много… Картина не готова, я думал быть здесь ещё три недели, и закончить ее, и позволить высохнуть… — Джентльмены, госпожа Мари, я обещаю и клянусь, что ваши комнаты останутся за вами, и ваши вещи будут ждать вас в целости и сохранности, — голос Аллена был торжественным, словно выступал перед собранием. — Это моя обязанность как хозяина этого места. И я замечу… — Мы не обязаны уходить насовсем, — Мари слабо улыбнулась. — Этого мы не обещали. — Верно! Вы можете уехать на несколько дней и потом вернуться. Сойдите с пакетбота в Барьерной Гавани, это пятнадцать с небольшим миль вдоль берега. Я дам вам записку для моего знакомого, он владелец пансиона и примет вас. А через несколько дней господа пуритане успокоятся и вы вернётесь. Комнаты и вещи дождутся вас. — Ничего я здесь не оставлю, — бросил Карантир, меряя шагами гостиную. — А я последую вашему совету, — решил Питер. — Картины сейчас не упаковать. Тогда можно оставить и остальные краски и бумагу. Я возьму только теплую одежду и альбом. — У меня ничего нет, — грустно сказала Мари. — …Вам, наверное, понадобится теплый плащ для плавания? — предложил ей Питер. — Если вы не сможете вернуться, — сказал хозяин, когда они уже выходили, — обещаю, что найду способ возместить вам эти… ужасные неудобства. Свой дорожный мешок Карантир нес на здоровом плече, и прошел через толпу фермеров первым, рассекая ее, как… Нет, не волну. Как мутное стоялое озеро. Всматриваясь в лица, на которые это озеро распадалось. Вслушиваясь в сумбур, что висел над ними — облегчение, растерянность, проблески злорадства и проступающее среди них сомнение. Он смотрел им прямо в глаза — и почти все отворачивались. * — О, мистер Фэйнор, мистер Росс, рад видеть вас! Неужели уже собрались обратно? Так рано? Прекрасная леди, добро пожаловать на борт! Капитан пакетбота узнал обоих пассажиров, едва они поднялись на палубу. Завидев Мари, кутавшуюся в одолженный у Питера плащ, он расплылся в широкой улыбке, галантно подал ей руку, помогая подняться по трапу, даже почтительно поцеловал ладонь, но она только слегка обозначила улыбку. — Пока нет, — Питер неопределенно повел руками. — Мы только до Эдема. — До Барьерной гавани, вы хотели сказать. — поправил его капитан. — Очень уж живой вид у вас для Эдемского сада! — добавил он, выжидательно улыбаясь. Питер издал неопределенный смешок. Мари снова вежливо улыбнулась, словно щит выставила. Карантир промолчал. Не дождавшись ответа на шутку, которая, несомненно, всегда хорошо помогала начать приятную беседу, капитан деловито назвал стоимость проезда, получил деньги и удалился. Каюты при коротком переезде не полагалось. Питер предложил было пройти в кают-компанию, где можно было расположиться на старых, но мягких диванах, но Мари отрицательно покачала головой, и они остались на палубе. Было совершенно ясно и солнечно. На свежем ветру звенели и скрипели снасти. — А если нас и из Эдема выгонят, что будем делать, господа грешники и демоны? Улыбка Питера была неловкой, словно он и вправду ждал подвоха от города с таким названием. — Поплывём искать новую землю, — серьёзно ответила Мари. — Не в первый раз. Настала тишина. Пакетбот отвалил от причала и поднял парус. Залитый солнцем берег отдалялся, словно и не было никогда людей с факелами. Карантир молча следил, как уменьшаются дома на берегу, лес и холмы, и как вырастает над ними гора Первого света. С моря она была видна вся, от поросших лесом склонов и ущелий до гранитных валунов и низеньких деревьев наверху, Карантир различал даже трещины и темные полосы лавового камня на лысой ее макушке. Северный ветер дул прямо со стороны горы, и Карантир не мог понять — тянет ли холодом от самой горы, или это просто такой ветер. — Сыграем? — нарушила тишину Мари. — Я не хочу просто молчать. — Здесь чужие, — возразил Карантир. На палубе действительно работали матросы, управляясь с парусами — несколько крепких, загоревших на солнце мужчин, казалось, не замечавших странных пассажиров. А в кают-компании на диванчике и на скамьях сидели несколько человек с узлами, один хорошо одетый горожанин с большим чемоданом и, должно быть, его слуга в одежде попроще. — Мне все равно, — ответила она, доставая вистл из рукава. — Я прошу. Помедлив, Карантир все же вынул чехол и взял в руки деревянную флейту. А Питер упёрся взглядом в футляр от концертной флейты. — Ты не только рисуешь, но и играешь? Позволишь взглянуть на инструмент? Я немного играю на флейте… — получив безмолвное согласие, он бережно открыл футляр, пробежал пальцами по клапанам. — Она прекрасна! Совсем новая! Боже мой… Он рассматривал флейту со всех сторон с искренним любопытством — как будто поверить не мог, что здесь, на краю света, мог обнаружиться настолько ценный инструмент. — Я пел в церковном хоре и играл на флейте. У нас нередко бывали концерты, знаете? Но наш инструмент проще и старше… — он бросил взгляд на Карантира, словно надеясь на поддержку, — Думаю, я ещё не забыл, как играть. Если позволишь… — Да. Я с ней почти не знаком. … Эту флейту ему прислали из Европы всего за две недели до отъезда — работа мастера из Германии, сделанная специально по его заказу. Он несколько раз любовался новым инструментом, брал ноты, вслушивался в звук, но хотел познакомиться с ним по-настоящему неспешно, в тишине и безлюдье. И сейчас брать в руки новую флейту не хотелось. Она возвращала к мыслям о том, что его надежды на отдых пошли прахом. Отдыха не случилось. Флейта лежала, чужая, на своем бархате — и злила. Питер бережно и умело собрал ее, осмотрел, приноравливаясь к клапанам, взял несколько нот. Голос у флейты был холодным, с лёгким металлическим звоном. Затем пробные ноты не очень уверенно сложились в музыкальную фразу, потом несколько — и за ними возникла прихотливая, витая мелодия, как изгиб скульптуры или трубы в воздухе, гудящий на ветру. Питер приноровился, мелодия окрепла, люди на палубе повернули головы, прислушиваясь. Карантир закрыл глаза, чтобы лучше поймать и запомнить эти извивы, и вслушивался, пока они вдруг не сделались сложнее — и прервались. Он это запомнил. Значит, сможет найти. — Сожалею, — сказал художник со странным выражением — радость, гордость и нотка досады, — дальше там совсем сложно. Поэтому мы играли только первую часть. Переложение для флейты. — Что это? — спросила Мари. — Это Бах. Красноватое дерево флейты Амрода успокаивающе согрелось в ладонях Карантира. Он мысленно отодвинул город, фермеров и усмешку Мозеса в сторону. Выдохнул привычно злость. Немного времени у него есть. И тоже поднес флейту к губам. * До Барьерной гавани оказалось часа два ходу; пакетбот мог бы дойти и быстрее, но мешал встречный ветер. Карантир навел справки и выяснил, что пакетбот останется в гавани на ночь и с раннего утра отправится обратно в Портленд, взяв грузы и почту. Конверта у Карантира не было. И воска с печатью тоже не было. Он вспомнил, как нередко поступали после поражения и бегства на юг — и сложил лист с запиской в замысловатую фигуру: ее нельзя было открыть, не разорвав бумагу. В детстве это было просто забавой для ума. — И что вы от меня хотите? — удивился капитан, когда Карантир вручил ему записку. — Я прошу вас, мистер Уинтроп, отправить из Портленда телеграмму, или поручить кому-нибудь это сделать, — к сложенной записке добавилось несколько монет. — И, разумеется, выпить за наше здоровье. — Охотно, мистер Фэйнор, особенно последнее, — капитан недоуменно повертел в руках бумажную фигуру и убрал в карман вместе с довеском. — Уже решили, где остановитесь? Примите совет, не селитесь в «Остановке дилижанса». Вроде приличное место, с историей, а окна открываются плохо и несвежим тянет. Идите лучше в пансион к миссис Уотсон или к Большому Харди. Пакетбот встал у причала. Пассажиры сходили на берег, скрипели доски под их ногами, несколько носильщиков поджидали их на берегу. Барьерная гавань смотрелась островом цивилизации среди лесных островов и проливов: от гавани расходилось несколько улиц, теснились десятки домов, впереди возвышалась башенка деревянной церкви. Другой остров, длинный и поросший лесом, прикрывал этот берег от штормов, отделенный лишь нешироким проливом. Человека, к которому направил их Аллен, звали Харди. Они прошли городок почти насквозь. Мимо гостиницы «Остановка дилижанса» с деревянной вывеской у входа и побеленным забором из штакетника, мимо лавок разных товаров, мимо мастерских, уже закрывших двери. Изучать их придётся уже завтра. Обещанный пансион нашелся уже на окраине — простой одноэтажный дом. Его окна выходили частью на берег, а частью на соседские грядки и яблоневые деревья. И да, мистер Харди и вправду оказался большим и равномерно широким. Записка от Аллена оказала свое действие — Харди прочел ее внимательно, оживился, пообещал на завтрак омлет, молоко и свежее масло от соседей, а потом назвал цену — со скидкой, как заявил он. Но даже со скидкой цена оказалась выше, чем у Аллена, и почти как в пригородах Бостона. Мари молчала. Питер неловко рылся в своих немногочисленных вещах, собирая в ладонь найденные монеты. Карантир поглядел на это и молча выписал чек на все три комнаты. — Разбогатеешь — отдашь, — сказал он коротко. — Рад такой вере в мой талант, — отшутился художник. Комнаты здесь были маленькие, но очень городские, с покрывалами на кровати, занавесями на окнах и небольшим письменным столом в каждой. Вот только и кровать тоже была маленькой — с первого взгляда Карантиру стало ясно, что одеяло ему будет коротко, и не только оно. В молчании они поужинали в его комнате хлебом, рыбой и сыром, которые Аллен завернул им в дорогу. Мари так и куталась в плащ Питера — вечер был зябкий, в приоткрытые окна вползала сырость. Что ж, капитан был прав, со свежим воздухом здесь неплохо. И есть надежда выспаться без фанатиков под окнами — на гостей здесь внимание обращали скорее чтобы оценить их состоятельность, чем осудить их греховность. — Днём я уйду в город, — сказал Карантир. — Против шатуна нужно оружие. Бросил взгляд на Мари и добавил: — Мари нужна теплая одежда. А мне — здоровые спутники. Мари отвернулась к окну. — Я не думала, что окажусь вдали от дома без денег и одежды, — сказала она. — Мне жаль. Карантир развернул перед мысленным взором свиток записей, как привык, и вписал в расходы ещё одну строку. — Я найду способ возместить твои расходы, — голос Питера был неожиданно серьезным. — До того, как разбогатею. Я закончу картину — и она твоя. Ее можно продать, денег должно хватить, чтобы возместить расходы на пансион! — Я подумаю об этом позже, — сказал Карантир. — Мне не хотелось бы тут задерживаться. Он не стал объяснять причины, и вместо этого вручил Питеру и Мари несколько ассигнаций, сопроводив короткой инструкцией: — Мне нужно, чтобы вы оба приготовились к обратному пути. Идти будем по тропе и быстро. Проверьте обувь. Если нужно, найдите сапожника и подбейте подошвы. Соберите еды. Найдите лавку с одеждой для Мари. Потом в аптеку, нужен раствор для промывания ран, игла и шёлковые нити. Мари, подумай, что ещё. Карантир промедлил, ища, что его беспокоит. Ему не нравилось — не столько даже то, что они не были готовы, сколько сама идея идти втроем обратно, прямо в лапы шатуну. Но Мари кивнула. Мыслями она, казалось, была где-то далеко. — Ты говоришь с такой уверенностью, словно мы идем на войну, — вдруг сказал Питер. — Ты воевал? Командовал? Я слышал, на войне бывали совсем молодые командиры… — Я был на войне. Но говорить об этом не буду. — Я понимаю. Многие не любят говорить об ужасах войны. Знал бы ты, что такое на самом деле ужасы войны, подумал Карантир, а вслух добавил: — Мы идем не воевать. Мы идем охотиться на шатуна и разбираться с безумцами. «… Проще снова сдохнуть, чем взывать к милосердию безумцев,» — подумал он. — Они не безумцы, — возразил Питер. — Абрахам, может быть, не в себе, но я уверен, что он не был таким раньше. Наверняка он был важен для них и его любили. Иначе не слушали бы сейчас. Они добрые христиане… Которые боятся и страшно ошибаются. У них есть причина для страха, и твои раны тому доказательство. — Они давно боятся, и не в первый раз страшно ошибаются, — в комнате уже было тепло от их присутствия, но Мари закуталась в плащ еще плотнее. — Моя семья… пострадала от их страха. Когда люди боятся — они ненавидят. И приходят с огнем. И привыкают к этому. «Если перед ними не армия», — закончил про себя Карантир. Питер побледнел, невольно протянул к девушке руку, словно желая обнять или защитить — и прервал движение, неловко и торопливо. Перевел взгляд на деньги, торопливо разделил их надвое, подвинул половину девушке. — Возьми их, — спокойно сказала Мари. — Мне негде их держать. В одежде нет карманов. — В моем плаще есть карманы, — заверил ее Питер. — Возьми, я не разбираюсь в средствах лечения… Карантир отправил их в комнаты и лег, завернувшись в короткое одеяло. У него есть ночь или две, чтобы отдых помог заживить рану. Времени осталось немного. *