Часть 11

На завтрак и правда было свежее масло и хлеб, и мармелад, и неизбежно плохой кофе со свежим молоком. Правда, стоили они, как в бостонском ресторане: Гарри словно решил с их помощью возместить скидки за комнаты. — Чтоб тебе жадность боком вышла, — бросил Карантир сквозь зубы, выходя из пансиона и устремляясь на улочку с мастерскими. Он не рассчитывал найти что-то достойное, однако и не был готов к тому, что не найдет в кузнечных мастерских и в лавках совсем ничего, что напоминало бы холодное оружие, кроме неизбежных ножей Боуи. На его взгляд — слишком широких и неуклюжих, да ещё из не очень хорошей стали. Разочарованный, Карантир отправился в оружейный магазин, но и там не обрадовался. В нем продавали обычные двустволки и недорогие карабины — здесь, в маленьком городе на краю света, не были готовы платить за оружие много. Идти с этим оружием на шатуна — только злить его: вряд ли удастся пробить даже шкуру. Карантир с досады стал присматриваться было к охотничьим ножам, оказавшимся длиннее его собственного. Но остановился. Над очагом висел карабин Шарпса, который он не заметил сразу, устремившись к стойке с ружьями. Не новый, но ухоженный, со следами аккуратного ремонта. Или переделки. Сняв его со стены и осмотрев, Карантир в этом убедился: карабин переделали под крупный армейский калибр. Так стали делать после войны для охоты на крупного зверя. На бизона. И на медведя. Ничего лучше он здесь уже не найдет. Это не обещание, но уже некоторая надежда. Пробить шкуру чудища. Возможно, выбить глаз. Отбросить, задержать, ошеломить его. И Карантир, немного помедлив, чтобы не показать неприличной спешки и радости, обратился к хозяину. К ружью он взял коробку тех самых армейских патронов, а ещё, подумав — длинный нож. Он немного сбил цену и как раз успел расплатиться и повесить карабин на плечо, когда кто-то вошёл позади в магазин, а потом раздалось разочарованное ругательство. — Что это ты? — удивился хозяин. — Черт тебя побери! Ты что, продал Шарпса? — Только что продал этому джентльмену. Чего вдруг ты появился? Ружье тут с осени висело. — Да одно дельце подвернулось, — ответил вошедший нехотя и покосился на гостя с досадой. — Я чуть позже зайду… — Да садись ты. Промочим горло, раз пришел! — хозяин пересчитал сдачу, сунул деньги в ящик и, вежливо попрощавшись с покупателем, полез под стол. Карантир покинул лавку, провожаемый недовольным взглядом посетителя. Успеть первым было приятно. Тяжесть карабина на плече успокаивала — но недостаточно. Ему вспоминалась другая тварь, тоже с той стороны, тоже из тех, которых не берут пули. Да еще тогда они были все вместе — а теперь он был один, и все еще чувствовал себя беззащитным. Нужно было что-то еще. Он медленно прохаживался мимо кузнечных мастерских и скобяных лавок, не желая уходить. Может быть, ему пригодится что-то из мирного добра? Может быть, там есть что-то подходящее, что он не успел рассмотреть? Карантир в третий раз прошел мимо лавки с плотницкими инструментами, и хозяин уже смотрел на него с подозрением, переходящим в неприязнь — и тут он поймал взглядом внутри какой-то приятный отблеск, и снова зашел внутрь. А когда вышел, то нес подвешенный на ремешке новый топор из неплохой стали с удобной рукоятью. Конечно, это не секира и не боевое оружие, но если для спокойствия ему не хватало этой вещи, этой тяжести и гладкого топорища в ладони — значит, он нужен. Вечером он занес расходы в мысленный список и для надежности повторил в записной книжке — и почти пожалел о внезапной трате. Ночлег, еда на троих, одежда для Мари, и вот теперь еще и топор — вот так все и происходит: нельзя спасать кого-то безнаказанно, один раз помог — а теперь ты уже должен кормить и одевать своих верных… спутников. Всего лишь спутников, не более. Он вышел на улицу. Солнце садилось за гору; воздух был влажным, с горы тянуло холодом. Над ее куполом собиралась облачная шапка — пока небольшая, но скоро все небо затянет, а холод начнет забираться под одежду. Он стоял в тени, не шевелясь — и вдруг услышал знакомый голос и насторожил уши. Несколько человек медленно шли по улице — очевидно, они только что покинули бар и шли ночевать. — Ну, для Винчестера я патроны купил, — донеслось оттуда. — А завтра все равно не выйти, вон какие хвосты в небе, дождь будет с ветром. Ни одна морда не высунется. И запахов не будет. — Что ж ты на заднице полгода сидел и любовался, а? — Кто бы знал, что его уведут из-под носа?! — Совсем спятил — с своим Винчестером на старого гризли! Еще бы дробовик взял. — Заткнись. Где я тебе возьму новое ружье на бизоний патрон? В Портленде? — А хоть и там… — Консервы я купил на пять дней, — объявил третий голос, — и кофе на всех, большая жестяная банка. Палатка с Джека. Двух вьючных лошадей нам одолжит Сэмюэль. — Дожди будут два дня, сказал Мэл, его радикулит обычно не врёт. — Пяти дней нам вполне хватит, чтобы прочесать всю гору сверху донизу… — И меньше хватит, если только твоя собака работать будет, а не спать, как обычно. — Да мы и без собаки его найдем, было бы ружье получше… …Вот там они все и лягут, подумал Карантир, оглядывая болтунов. Сразу после первых выстрелов. Слухи, значит, уже полетели, если здесь торопятся на охоту. Наверняка делают ставки, кто завалит зверя. И это шатуна ещё не видели снаружи! Возможно, он оказал им добрую услугу, задержав поисками лучшего оружия. Потому что шатун мстителен и может пойти по следу нападавших. Куда он придет первым — сюда или к порогу Аллена? Облака собирались над горой. В щели туч пробивались алые закатные лучи. И там, на горе, его ждут и ищут, он ясно чувствовал это. Неясным оставалось лишь одно — как же шатун напал на Питера? Кто разбудил шатуна раньше? Он видел его издалека в тот вечер, но как не учуял, не понял, кто это? Вечер вышел холодным и коротким, в щели дома потянуло сквозняком. Втроём они поужинали при свете хозяйской керосиновой лампы в маленькой гостиной, согреваясь горячим чаем. Мари теперь носила длинный серый жакет поверх платья, свободный для нее и из плотного сукна, способного сдержать и дождь на время. И при ней была холщовая сумка, из которой пахло настоями и аптекой. Запах этих снадобий потом чудился Карантиру даже во сне, тревожном и неглубоком. Как первые ночи в Техасе, Нью-Йорке и Бостоне, он сквозь полусон невольно слушал новый город — облаком висящие над ним чувства многих спящих людей, смесь невнятных страхов, усталости, тоски, злости и прорывающихся через них всплесков неясной радости. Он слышал скрип незнакомого дома, дыхание спутников во сне, шумное у Питера, почти беззвучное — у Мари. Он слышал шум ветра в щелях под крышей и гул волн, разбивающихся о прибрежные камни, что становился громче с каждым часом. К рассвету он заснул глубже, словно поднялся по склону горы в сторону от моря, и только шум ветра среди деревьев и гул волн окружали его здесь. Потом лес расступился, и оттуда навстречу ему шагнула огромная белая тварь без лица и выпрямилась во весь рост, сделавшись выше любого медведя в некороткой Карантировой жизни. Он протянул руку за копьём, но отыскал только рукоять ножа. И сел на скрипучей кровати, выдираясь из слишком цепких лап сна. Лес расступился. Шатун вышел. Надо возвращаться сегодня же. К завтраку он спустился рано, уже собрав вещи и готовый немедленно выходить. На мгновение он подумал, как было бы хорошо, если бы спутники не успели проснуться — но внизу обнаружились и Питер, и Мари. На столе стоял кофейник и тарелка с едой, которую Питер дополнял вчерашними припасами. Мари уже сидела с чашкой свежего кофе в руках, совершенно прямо, а на спинке ее стула висел новый темно-зеленый суконный плащ, очевидно, купленный только вчера. — Когда мы возвращаемся? — спросил немедленно Питер. — Я возвращаюсь сейчас, — сообщил Карантир. — Здесь больше нечего делать. — Но, — Питер растерялся, — мы хотели переждать… — Ты что-то знаешь, — сказала Мари без вопроса. — Он спустится с горы. Или уже спустился. Надо спешить. — Значит, мы поспешим. — Я не понимаю, — сказал Питер. — Почему ты решил, что пора именно сейчас? Я ничего не слышал, никаких новостей не было. Может быть, здесь слишком дорого ночевать? Скажи! — Я видел сон, — ответил Карантир. — Мне кажется, не стоит полагаться на эфемерные материи в таких важных делах… — начал Питер и остановился, глядя на них. — Простите, но вы… Всерьез? — Да. — Мы всерьез обсуждаем чудовище с горы, которое убивает людей, — сказала Мари из-за чашки кофе. — Мы оба видели следы его когтей. Я видела тела, которые он оставлял прежде. Сны — это знаки о нем, не хуже любых других. — Но… весь штат знал бы, если бы тут водились чудовища-убийцы… если бы такое случалось… это было бы в газетах… — Это было давно, — отозвалась Мари неопределенно. Питер сел и ожесточенно въелся в сэндвич с копчёной рыбой. — Итак, я ухожу сейчас. Я оплачу… — _Мы_ уходим, — прервала его Мари. — Я иду следом, как обещала. — Конечно, мы идём все вместе, — сказал Питер, подняв глаза от еды. Карантир смерил его взглядом. — Вы должны остаться. Я не смогу вас защитить! — Нет, — голос Мари оставался таким же спокойным. — Он идёт не за нами. — О, тьма и кровь! — рявкнул Карантир, вскакивая. — Куда вы лезете? Зачем? Я иду охотиться, и помощи в этом от вас нет и не будет! Я не смогу одновременно защищать вас и выслеживать шатуна! Сидите здесь спокойно, помогите хотя бы этим! Проклятье, как я жалею, что появился здесь! Стул отлетел к стене и жалобно крякнул. Карантир заметался от стены к стене, ударяя в них кулаком, словно выплёскивая ярость и прошлое поражение. — Я просто хотел отдохнуть! Я искал уединения, а нашел что угодно, кроме него! Кровавые следы прошлого! Безумцев, сошедших с ума психопатов, проклятые дома! Индейских чудовищ-убийц! И ничего нет, ни хороших мастерских, ни оружия, ничего вообще! Проклятье, да я безоружен против него! Это хлопушка, а не оружие! Я не успеваю ничего сделать, ни приличное копье, ни даже, черт побери, кол! Даже кол вытесать не из чего и некогда! Демоны сожри эту тварь! Вы понимаете, что я не могу вас защитить?! Понимаете или нет? Настала тишина. Мари поднялась со стула, набросила на себя плащ и слабо улыбнулась. Питер тоже встал, упрямо сложив руки. — Да, — согласилась Мари, — на войне и охоте от меня помощи мало. Но все же нас будет трое, а не ты один. И пусть помощь от нас будет маленькая, зато вовремя. — Разве не нужна поддержка даже бывалому солдату, если силы на исходе? — улыбнулся Питер неловко. — И помни, что он не ищет нас, только тебя, — добавила Мари. — Время выходит. Идем? С полминуты Карантир смотрел на них обоих, таких похожих в своем упрямстве, и думал, не запереть ли их в одной из комнат, а лучше сразу в погребе. Вспомнил, что не знает, где вход в здешний погреб. Представил себе, как объясняет хозяину, что ему очень надо подержать своих спутников в уютном погребе хотя бы до вечера — и невольно усмехнулся. И вдруг стало легче и словно бы спокойнее на душе. — Не запирать же вас в погребе, — сказал он вслух. Отцепил кобуру с револьвером, протянул Питеру, и тот неловко застегнул ее на своем ремне. Мари он протянул первый нож, своими руками выкованный, и было приятно видеть, как блеснули ее глаза при виде узорной стали. А потом встал и зарядил карабин. В гостиную просунулся Толстый Гарри и осмотрелся в поисках ущерба. — Господа, вы уже закончили, ээ, шуметь? — спросил он деловито. — Закончили, — уверил Питер с улыбкой. — Собираемся в дорогу. — Если вы тоже идете на охоту… желаю удачи! И будем считать, что я ничего не слышал про ваши планы насчет гризли и индейских чудовищ. Он поднял стул, поставил его и осторожно пошатал. — Передайте здешним джентльменам, которые собрались охотиться, — сказал Карантир сухо, — что это скверная идея. — Это их только раззадорит, — пропыхтел Гарри, — уж поверьте. Даже если я скажу что там тварь из преисподней, Мартин и Самуэль только обрадуются и докупят побольше патронов. Да и верят в индейские сказки только малые дети… — сказал он и вдруг осекся. — Вы сами-то верите в чудище, мистер Фэйнор? — спросил он осторожно. — Я верю, что там не обычный медведь, — секунду помедлив, сказал Карантир с порога. — Это тварь огромного роста и силы. Гарри открыл было рот, но Карантир опередил его. — Мы уходим. Благодарю за завтрак и за гостеприимство. …С моря дул тот самый резкий сырой ветер, что пришел ночью. Над горой Первого света словно бы вопреки ему засело большое облако, делая свет и лес тусклыми, словно вечером. Втроём они торопливо прошли через город, обогнули по тропе огороды по окраинам и вышли туда, где над самым морем начиналась тропа. * Они не прошли и мили от Барьерной Гавани, как следы цивилизации исчезли совсем — только лес, камни, валуны, уступы, ручьи, крики птиц и холодное, сумрачное небо над головой. Тропа вилась вдоль берега, как бесконечная змея — узкая вытоптанная полоса грунта, она шла сквозь лес, а то и прямо по камням, то спускаясь к воде, то поднимаясь на гребни и каменные гряды. Карантир и Мари шли бы быстрее — но отряд идёт со скоростью самого медленного ходока; и потому они не раз замедляли шаг или останавливались, позволяя Питеру нагнать себя. Тот больше всех скользил на мокрых от брызг камнях, с трудом преодолевал топкие места, тяжело дышал, взбираясь на гребни, шаг его то и дело сбивался. Мари даже в мягких туфлях шла легко, переступая по камням, как по ровной лестнице, и Питер, догоняя их очередной раз, краснел и опускал глаза перед ней, но переводил дух и упорно шел дальше. Карантир дал ему несколько советов, как дышать при ходьбе, идти вверх и ставить ноги, и дело пошло лучше. И все же один раз, после длинного перехода у самой воды, где ветер швырял в них брызги прибоя, Питер уточнил, не было ли другого пути. — Все дороги отсюда ведут на материк, — отозвалась на это Мари. — Вдоль берега ходят пешком или на лодках. Но по тропе пятнадцать миль, а по дорогам выйдет больше тридцати. Начался новый подъем — затяжной, трудный, выведший их на вершину большой гранитной скалы. Там Мари замерла, глядя на серое море и совсем низкое пёстро-серое небо. Розовая гранитная глыба стояла на стыке неба, моря и земли, словно крепь, вбитая в три стихии разом. Клочья тумана опускались сверху, тонкая шкура мха едва наползала здесь, и море мерно било в подножие. Они молчали, маленькие, как мыши, на этой макушке. — Люди живут среди этой красоты — но им все равно! — выдохнул Питер, спускаясь. — Они думают только о грехах и боятся, и красота Божьего мира их не успокаивает и не умиротворяет… Ответить на это Карантиру было решительно нечего. — Кажется, я немного переоценил свои силы, — сказал Питер во второй половине дня на привале. Здесь тропа вильнула в лес, обходя прибрежные скалы, и можно было присесть под деревом, хотя бы не промокнув сразу. — А если вы пойдете вперёд? — Нет. Ты пошел, теперь держись. — Ты выдержишь, — вмешалась Мари со странной улыбкой. — Ты нам нужен. — Я рад быть… нужным, — и Питер смущенно отвернулся, занявшись сэндвичем. Похвала смущала, но и воодушевляла тоже. После привала Мари заставила их выпить несколько глотков травяного отвара — горького, крепкого и бодрящего не хуже свежесваренного кофе. Теперь они шли едва ли не бодрее, чем с утра, и Карантир ускорил шаг. Он спешил. Время утекало. Времени уже почти не было. Спутники раздражали его — сам он уже мчался бы к месту неизбежной встречи, оставив их позади, но так было нельзя: чтобы бросить своих, нужна все же более веская причина, чем уродливая тварь из пещер и неясные предчувствия. Серое небо уже начинало тускнеть, когда они добрались до знакомых мест. Здесь тропа выходила на гребень над полями: продолжи они путь, спустятся по краю фермерской земли к дороге, что приведет их в поселок. Где-то позади остался отворот на береговую тропу к дому Мари, а прямо тут уходило вверх, на гору, знакомое полузаросшее ответвление. Где-то здесь, подумал Карантир. Совсем близко. — Будьте настороже и смотрите по сторонам, — велел он и свернул с тропы. — Куда ты? — спросил Питер, но не получил ответа — Карантир уже был впереди. Ноги словно сами шли быстрее. Питер пыхтел сзади — но пока не отставал. Ревом хлестнуло по полям и холму. Не с горы — снизу, от полей. — За мной! — рявкнул Карантир и ринулся по склону вниз. Он даже не бежал — спускался прыжками, уворачиваясь от деревьев, пней и подлеска, слыша позади скрежет ботинок Питера, легкий шелест одежды Мари — и надеясь успеть. Они выскочили на поле с двух сторон разом — он сам и огромная белая тварь, загребающая руками при ходьбе. На поле, где стоял, замерев, заледенев, мужчина с тяпкой в руках. Тварь была к нему ближе, чем Карантир. — Мари! Уводи его! Питер, за мной! Сумку в кусты. Карабин с плеча ложится прямо в руки — теплый, немного нетерпеливый. Он выстрелил твари точно в голову, без промаха. Звук был такой, словно пуля щёлкнула по камню или глыбе льда. Шатун замедлил бег. Остановился и поднялся во весь рост, поворачиваясь к новому врагу. Пустотой вместо лица, дырой под капюшоном черепа и меха. Карантир перезарядил не глядя, выстрелил снова — туда, где у живых сердце, и где на груди виделся черный разрез. И снова звук, словно выстрел ушел в землю или снег. Белая фигура, не дрогнув, шагнула ему навстречу раз, другой — и взревела торжественно, запрокинув голову. Он нашел, что искал. «Я тоже». Карантир успел сделать ещё один выстрел, а потом швырнул карабин и патронташ туда, где слышал Питера, крикнул «Заряди!» и выхватил оба ножа. Оттолкнулся от земли навстречу твари. Без снаряжения так легко. Мгновение он видел все — и как Мари птицей налетает на фермера и тащит его за собой прочь, и как Питер сбоку перехватывает карабин. Потом цель заслонила все остальное. …Шатун громадой высится над ним, и от его смрада перехватывает дыхание, а от холода коченеют руки, сжимающие ножи. И он на диво проворен, и длинные лапы его рассекают когтями воздух, не подпуская близко. Быстрее, ещё быстрее — первый бросок не вышел, резать лапы, где могут быть сухожилия, нырять под них, метя лезвием в горло, в подмышки, в бок, шатун вертится на месте, размахивая лапищами, норовя достать, зацепить, остановить, он мечется вокруг, бросается под ноги, рубя под коленями, целя в бок, в спину… Здесь нужен ловчий отряд. Он здесь один за троих, раз за разом вспарывая ножом белую шкуру, но только скрежет, как по камню, только холод вырывается оттуда, где должна быть плоть, и запах гнили и земли забивает рот, как грязь, где же щель в этих доспехах, где твое поганое сердце? Сердце как молот колотит мгновения, обдает жаром ярость, он знает, сколько продержится, счёт идёт. Потом он успевает — и взлетает твари на спину, целя под череп и в шею. Ноги скользят по шкуре, влажной от гнили, по клокам выдранной белой шерсти. Спина выворачивается из-под ног, и лапа цепляет его в прыжке и тащит. Он ударил двумя ножами в пустоту под мохнатым черепом, а потом два невидимых клыка вошли ему между ребер, как сосульки. …- Стреляй! — кричала Мари со стороны, — да стреляй же! — Не могу, — простонал Питер сквозь стиснутые зубы, будто его услышат. Перед глазами творилась жуть, которую он и представить не мог — живой человек, который двигается, как молния, так что глазу едва видно движения руки, а то и не видно, и чтобы такой громадный зверь вертелся легко, будто бурундук какой. Как стрелять? Они превратились в клубок белого и черного, невозможно понять, кто есть кто! И лишь когда Фэйнор вдруг оказался у твари почти на загривке, сердце радостно стукнуло, и он прицелился, но слишком поздно, и вот тут что-то и случилось — Фэйнор дернулся, словно съехал назад, а зверь без морды извернулся и взмахнул когтищами… Питер выстрелил в открывшийся грязно-белый бок. Тварь не шелохнулась. Питер закричал, уронил карабин, выхватил бесполезный, он знал, револьвер, прицелился, нажал на курок раз, другой, и еще, и снова. Шлёп, шлёп, словно в землю, в грязь, в насыпь. Патроны кончились. Перезаряжать! Он схватил патрон из сумки — быстрее! — а когда мгновение спустя снова увидел тварь, она уже опустила голову и пустую рожу навстречу ножам и дальше к добыче. Питер ещё мог закричать, как во сне, через силу, и он закричал. Но рев оглушил его и заглушил его крик, переходя в вой, жалобный, все выше и выше, от которого леденел живот и подкашивались ноги. Чудище отбросило рослого Фэйнора, как ребенка, и снова взвыло, мотая головой. Попятилось. Вой перешёл в стон. Шатаясь, одной лапой загребая воздух, другой словно пытаясь расцарапать жуткую дыру в своей голове, оно побрело прочь, и все стонало, тоньше и тоньше, и от этого Питера пробрало ужасом ещё раз, потому что оно плакало, словно обиженный ребенок, только с удесятеренной силой. Тварь скрылась в лесу, и только тогда Питер смог сдвинуться с места. Мари что-то кричала ему с другого конца поля, но он не понимал. На подгибающихся ногах он побрел к лежащему навзничь Фэйнору, не зная, что увидит — и замер. Ни одного пятна крови не было на лежащем. Только одежда сбоку была распорота когтями, кожа задета и вот там чуть кровило. Но как же? Он же сам видел… Мари налетела сбоку, встряхнула, толкнула, схватила теплой ладонью за руку, потащила — и Питер как очнулся. Наклонился над лежащим, потряс за плечо. Ничего. Только голова мотнулась бессильно. Фэйнор был бледный, как полотно, и в полном беспамятстве. * …Фермер был совсем не стариком, как поначалу показалось Питеру, а крепким жилистым мужчиной средних лет, просто он стоял по-стариковски беспомощно, как будто из него выпили все силы. — Позови его сюда, — скомандовала Мари и занялась чем-то у тела Карантира, ничего не объясняя. Фермер подошёл — медленно, запинаясь и озираясь беспокойно по сторонам. Его трясло. — Надо… в дом, — сказал он негромко. — Жена поможет. — Тогда помогите мне! — Питер торопливо повесил за спину карабин. Питер думал, что Фэйнор тяжеленный, с его-то ростом, но оказалось, что нет. Вдвоем с фермером они справились — Джозеф за ноги, Питер под плечи, и понесли, и это было как в мастерской, когда они тащили собрата-художника домой после хорошей выпивки. Только здесь не было мастерской, дом чужой, и тело Карантира странно холодное — но он был жив, Мари сказала это твердо. А Мари следовала за ними, неся фэйнорову сумку, и это тоже было странно — легкая, воздушная девушка, которая порхала по камням, едва касаясь их туфлями — и догоняет их почти бегом с мешком на спине. Дом фермера стоял за обширным полем. Они недолго передохнули на полпути, у свежих пней. Фермер перестал озираться и теперь смотрел на них внимательнее и как-то испуганно. — Он… живой вообще? — спросил он неуверенно. — Да, — ответила Мари. Питер наклонился к Карантиру пощупать пульс, как делают врачи. На запястье и вправду что-то вздрагивало — редко, еле заметно. — Живой, — повторил он. И, подумав, протянул фермеру руку. — Питер. Питер Росс. — Джозеф, — пожал тот руку недоверчиво, а затем словно выдохнул. — Зачем вы вернулись? — спросил он. — Вот поэтому и вернулись. Джозеф яростно почесал в затылке и велел торопиться, пока не стемнело. — Абигейл! — заорал он хрипло, когда дом уже был близко — приземистый, из цельных бревен, построенный на сто лет. — Открой, быстрее! Его ждали. Дверь распахнулась, и показалась женщина в чепце и простом платье — с двустволкой в руках. — Господь всемогущий, ты жив! — Я в порядке! Быстрее его в дом, помоги! Казалось, Абигейл сейчас или пристрелит кого-нибудь из чужаков, или огреет мужа по голове прикладом, такое у нее стало лицо. Но она опустила ружье и придержала тяжёлую дверь, обитую железными полосами. «Медведя легко удержит. А то и не медведя.» Дом состоял из двух больших комнат: одна — гостиная с очагом и кухней, и вторая — спальня за дощатой дверью. В гостиной стояли кровати — маленькие и узкие, каждая в отгороженном закутке. Карантира положили на ближайшую; она оказалась мала, его ноги свисали на пол, но теперь он хотя бы был в доме и в безопасности. Мари сбросила мешок и снова бросилась к Карантиру делать что-то непонятное, а Джозеф с женой кинулись друг к другу и обнялись, так что Питер смущенно отвернулся. За них уцепились двое детей поменьше, а мальчишка-подросток, старший из них, стоял в стороне и смотрел на чужаков исподлобья, не зная, что делать. — Пожалуйста, помогите, — попросил Питер. — У вас есть лекарства? И понял, что женщина и дети в ужасе. Они смотрят на него и особенно на Карантира, словно… — Зачем ты его притащил? — Абигейл не отпускает мужа, но кажется, готова его трясти в гневе. — Что стряслось, что ты пустил демонов в наш дом? Ты в своем уме? Что с тобой сделали? — Молчи! — кричит Джозеф, а сам сжимает ее руки, и они дрожат. — А то меня бы здесь не было! — он переводит дух, словно бежал изо всех сил. — Белый демон вдруг вышел из леса прямо на меня. Точно такой. Огромный. Я шевельнуться не мог, ноги мои ослабли. Стоял и молил Господа о спасении. А этот выскочил слева и бросился на зверя. И дрался с белым демоном, а потом белый страшно заревел и сбежал… Само провидение Господне уберегло меня, и послало помощь, и вернуло домой! — Демон не может спасать людей! Не может! Как такое может быть? — Да не знаю я, не знаю! Но если бы не они, белый демон убил бы меня и выпил бы моё сердце! — Я человек, — сказал Питер медленно и мягко, чувствуя, что его самого сейчас затрясет. — Я не демон, мы не демоны, что бы вам не говорил тот страшный старик. Я обычный человек из плоти и крови, как и вы. Я живу в Нью-Йорке, я родился и вырос в нем, и я добрый христианин, как и вы, я хожу в Первую пресвитерианскую церковь на Пятой авеню, а в детстве пел там в хоре… Я художник, рисую картины, я рисовал картины для нашей церкви, я рисую портреты обычных людей и красивые места, я приехал сюда только для этого. Верите ли вы мне? Свой голос его немного успокоил, и кажется, успокоил Джозефа тоже, и фермер кивнул. Но его жена ещё смотрела испуганно, и невольным жестом задвинула младшего ребенка за спину. Подросток сжимал руки, девочка помладше ухватилась за него. — Абигейл, — Мари шагнула вперёд, доска скрипнула очень домашне под ее маленькой ногой в мягкой туфле. — Пожалуйста. Посмотрите на меня. Я не демон и не призрак. Я из плоти и крови, как и вы. Дотроньтесь до меня и убедитесь сами. Она протянула женщине открытую тонкую ладонь с длинными чуткими пальцами. — Меня зовут Мари. Несколько мгновений Абигейл колебалась. Потом протянула руку и очень осторожно коснулась пальцами ладони гостьи. Резко сжала, словно ждала, что сейчас Мари растворится в воздухе. И выдохнула удивлённо: — Настоящая… Джозеф вдруг насупился: — Аби…- Я настоящая. Мы все настоящие, — сказала Мари с несокрушимой уверенностью, от которой у Питера вздрогнуло сердце. — Но дом на берегу… — сказал Джозеф с сомнением, — и призраки из того дома? — Этот дом и земля принадлежат моей семье, — объявила Мари. — Мы хотим его восстановить, когда сможем. И добавила с той же твердой верой: — А призраков не существует. — Но я видел призраков своими глазами! — растерянно произнес Джозеф. — Таких высоких, прозрачных… светящихся. и еще одного поменьше, как женская фигура. двадцать лет назад. В огне… — он осекся. — Призраков не существует, — повторила Мари, словно отрезала. — Что бы вы тогда ни видели, это были не призраки. С вашего позволения. Отвернувшись, она придвинула к кровати Фэйнора табурет и села, раскрыла свою сумку. Питер откашлялся. — На свете ещё очень много загадок, неразрешенных, ждущих разгадки, — Мари не собиралась больше говорить, но замолкать было рано — хозяева ещё смотрели недоверчиво. — Создатель, я думаю, не собирался рассказывать нам весь замысел своего творения, и мы познаем его сами, как можем. Вот и эта тварь… я и представить не мог, что такое бывает, и тем более не знаю, откуда она взялась на землях, заселенных уже двести лет! Думаю, даже профессоров из университета Колумбия ждет открытие… но однажды люди раскроют и эту тайну! Не так давно на дальнем Западе нашли кости чудовищных существ, древних, как сами библейские пророки… Может быть, это существо окажется одним из них? Но Джозеф мыслями сделался где-то далеко. — Может и так, — пробормотал он, — только ты не совсем прав. Индейцы, жившие здесь, знали о нем всегда, задолго до того, как сюда пришли мы. И Абрахам тоже знал. — Кто? — Наш священник. Только он требовал никому не рассказывать… не призывать этим зверя. — Но я могу с ним поговорить? С Абрахамом? — Не знаю… Он сильно сдал теперь, — сказал Джозеф нехотя. — Господь забирает его разум, и наверное, вскоре заберет на небо и его самого… Давай об этом потом. Скажи лучше, не нужно ли чего для вашего черноволосого… Слово «демон» он не произнес. — Не знаю, — отозвалась Мари. — Он жив, на нем нет свежих ран, и я не понимаю, чем ему можно помочь. Боюсь, нам остается только ждать. — И молиться, — завершил Джозеф. — Аби, зажги свечи, темно уже. Пойдем в спальню, не будем мешать. Если вам что-нибудь нужно, мы сделаем все, что в наших силах. Хозяйка тихо задернула занавеску, отгораживая закуток, и они ушли, уводя детей. И вот он снова вдвоем с Мари, только горит свеча на стене, и он снова не знает, что сказать, да и не хочется ничего говорить. — Я… ненадолго выйду, — сказала Мари немного погодя. — Пожалуйста, не беспокой меня. Она выскользнула из закутка. Негромко скрипнула дверь. «Что же случилось с ее семьей? И почему огонь?» Питер чувствовал себя глупец глупцом, совершенно один, бесполезный и растерянный, наедине с самодельной свечой на подставке, словно из времен «Мэйфлауэра», и с неподвижным телом на постели. — Что же с тобой случилось? — он невольно спросил это вслух. Почему этот железный человек, не так давно прошедший с распоротым плечом много миль, лежит теперь, словно мертвый? Но вместо ответа из-за стены донесся женский голос: — Побойся Бога, Джозеф! Как ты смеешь? Я же трогала ее, как тебя, я держала ее ладонь! Настоящую, теплую! И она такая нежная и добрая! И пахнет от нее снадобьем на травах!.. Питер прислушался изо всех сил, но не смог разобрать ответ. Но услышал другое — тихие, сдержанные рыдания откуда-то снаружи. Сжал руки изо всех сил и напомнил себе, что Мари просила ее не беспокоить. *