Часть 12

* Детей хозяева забрали в свою спальню, и там шепотом переговаривались, хныкал малыш, скрипела кровать, и лишь потом начали читать вечернюю молитву. Мари в одежде, поджав ноги, свернулась на второй детской кровати за занавеской. Питер устроился в кресле, завернувшись в одеяло, но сон все не шел. И конечно, он насторожился, когда в наступившей наконец тишине зашуршала вторая кровать. Девушка выскользнула из-за занавеси и села на край кровати Карантира — почему-то Питер ясно видел ее даже в темноте, едва различая очертания предметов. И зашептала что-то положив руку ему на голову. Казалось, это отрывок из стиха или даже песни, только чем это могло помочь? Или это молитва на латыни? Кресло скрипнула, выдавая его движение. — Э-э… как он? — спросил Питер шепотом. — Все так же, — прилетел тихий печальный ответ. И он не выдержал. — Простите, что заговариваю об этом сейчас… — прошептал он, поднимаясь. Подошёл ближе, все держа одеяло перед собой. — Но я понимаю, что у вас что-то случилось. Вы в сложных обстоятельствах, особенно сейчас, когда наш друг сам нуждается в помощи. Я… хотел бы предложить вам свою помощь. Я пока небогат, я всего лишь начинающий художник, но готов помочь вам всем, на что способен. Я не одинок, как иногда думают о жителях большого города, у меня есть товарищи, наша община — вы не останетесь без поддержки, я вам обещаю! Ее светлое лицо повернулось к нему в темноте комнаты, блеснули темные глаза в последних отсветах углей в большом очаге. — Благодарю тебя, — прошелестела она. — Только не знаю, чем ты можешь мне помочь. Это моя семья и моя забота. Пока я не разрешу наш с ними спор, я не знаю, что делать дальше и как мне быть. Здесь не помогут ни друзья, ни община. Просто — благодарю. Я очень рада. — Пожалуйста, не забудьте мои слова, — он попятился к креслу, наступил на одеяло, сумел не упасть и осторожно сел. Было жарко, словно он пронес бегом тяжёлый груз. — Я не забуду, — согласилась призрачная светлая фигура. А потом ее силуэт исчез за занавесью, и Питер скоро перестал быть уверен, что действительно видел ее в темноте, а не представлял себе этот прекрасный сумеречный облик во время разговора. Он завернулся снова в одеяло и наконец уснул. Даже белое чудище ему не снилось, и все было почти хорошо — до того мгновения, когда его вырвал из зыбкого сна грохот снаружи. Питер вздрогнул и выпрямился в кресле. В дверь молотила пара кулаков сразу, и чем-то деревянным ещё добавили. Окна были едва светлыми. Джозеф выскочил из спальни в мятой одежде, бесцеремонно дёрнул Питера к занавешенной кровати и пошел к двери. Открыл без промедления… Очень неуютно знать, что от десятка вооруженных мужчин тебя отделяет только залатанная занавесь детской кровати. Карантир был все таким же бледным и неподвижным. Увидят его — всадят вилы, и все. Он тихо искал револьвер и не мог вспомнить, куда его дел. За второй занавеской было совсем тихо, даже дыхания не доносилось. Питер видел только туфлю, маленькую темную туфлю Мари из мягкой кожи, лежащую на полу. Носком ботинка он задвинул ее под ткань. Они в ловушке. — Господь свидетель, как я рад видеть тебя живым! — голос Мозеса прорезал невнятные радостные восклицания. — Только чудом Божьим, — отозвался Джозеф. Было в дно в щель, что он стоит в дверях, пожимает чьи-то руки и кто-то хлопает его по плечам. — Ты скажи, что вчера было? — вступил другой. — Рев, стрельба, снова рев… Если бы вы потом не зажгли свечи, мы решили бы, что все кончено! — Говорил я тебе, не надо было у склона строиться, — проворчал ещё кто-то. Джозеф пустился сбивчиво рассказывать, и люди за стеной притихли. Из спальни выглянула Абигейл, испуганно осмотрела гостиную — и, погрозив пальцем их занавесям, спряталась обратно. Донеслись и стихли сонные детские голоса. — …и потом белый зверь завопил жалобно, бросил черноволосого и убежал в лес! Он спас мою жизнь и душу… — Боже праведный… — Тот самый черноволосый демон? — повысил голос Мозес. — Тот самый? Ты его точно узнал? — Он самый, — сказал Джозеф, — это были они, все трое. Пока демон сражался со зверем, горожанин ему помогал, а девица спасала меня. От звука голосов я очнулся, а она звала бежать, и я смог побежать, потому что дрались прямо передо мной. А пока они не явились, я и шевельнуться не мог от ужаса перед Зверем. — Демоны дрались друг с другом за человеческую душу? — задумчиво сказал Мозес. — Никогда о таком не слышал, и это все очень странно. Но кто знает, какие порядки там, в преисподней, исторгающей демонов… А эти трое ещё здесь? — и вот здесь интерес в голосе Мозеса стал неподдельным, и Питер вздрогнул. «О Господи, нет, только не говори это!» — завопил страх в его голове. Он снова зашарил по своей одежде, стараясь не шуметь. — «Где же револьвер? Проклятье!» — Нет, их здесь уже нет, — голос Джозефа не дрогнул, только сделался усталым. Тут рука Питера коснулась кобуры револьвера, которая во сне съехала совсем ему за спину. Он открыл ее и сжал рукоять — стало немного спокойнее. Два патрона, вспомнил он. Выстрелил четыре раза, значит, в барабане два патрона. — Мы верим тебе, Джозеф, — сказал Мозес снаружи, нажав на слово «тебе». — А ты не знаешь, где они сейчас? — Наверное, недалеко, но как мне знать? Все, о чем я думал в тот момент, была моя семья. — Господь проявил милосердие к тебе, Джозеф, не позволив им унести твою душу! — прогремел старейшина. — Но они не пытались, — отозвался Джозеф негромко и с едва различимым усилием. — Они вели себя, словно праведные люди перед лицом опасности — защитили меня и прогнали демона… И послушай, меня теперь гложут сомнения. Правы ли мы, приняв их за демонов и изгнав отсюда? Не совершили ли мы сами греха перед Господом? Не было ли здесь ошибки? — Господь не делает ошибок! — ответил Мозес резко. — Господь сказал Абрахаму: все они демоны — и белый ледяной демон, и призрачные демоны с их демоницей, и черноволосый демон, и приспешники их, и место им в преисподней. И Господь сказал мне: не должно быть на этой земле ни демонов, ни грешников, здесь должны жить только праведные слуги Господни, и ты должен сделать все, что в твоих силах, чтобы стало так! — голос его загремел, как на проповеди. По спине Питера пробежал озноб. — Можешь ли ты, Джозеф, спорить со словами Господа нашего? — Я всегда следую за Господом нашим, и тебе ли этого не знать, — смиренно сказал Джозеф. — Да будет по слову Его, — торжественно провозгласил Мозес, и ещё несколько голосов поддержали его, словно эхо. — Надеюсь, вы все будете на утренней службе, и мы возблагодарим Господа вместе за ваше спасение. Потом был шум, топот ног, невнятные слова — люди снаружи расходились, а у Питера по шее стекала капля пота, и рубашка липла к спине. Джозеф постоял там перед дверью, потом отступил внутрь и задвинул засов медленно и тщательно. Абигейл кинулась к нему, они обнялись снова. А потом хозяин посмотрел на занавесь. Питер отбросил ее, оглянулся, не смотрит ли кто в окно. — Нам надо уходить, верно? — спросил он первым. — Да, — Джозеф запнулся и заговорил торопливо: — Это выглядит ужасно неблагодарно, но я не знаю, как ещё… Сейчас мы должны собраться на утреннюю службу, как сказал Мозес, ее нельзя пропустить, но конечно, вы останетесь в доме до нашего возвращения… — Я ни минуты здесь не останусь! — раздался позади Питера напряжённый голос. Он вздрогнул, обернулся. Карантир рывком сел на короткой кровати, словно хотел уже вскочить — и замер, прижав ладонь к груди. На его лице было невероятное изумление, и побледнел он ещё больше, хотя куда уж, казалось бы. И опустился обратно, резко втягивая воздух. Отлетела занавесь второй кровати. — Ты очнулся! — Что с тобой? Спросили они с Мари одновременно. — Никогда… такого… — Карантир медленно выдохнул, тоже сквозь зубы. — Сердце… болит. Как кусок льда… вместо него. И на лице Джозефа проступил ужас. * Торопливо собираясь и надевая чистую одежду, хозяева говорили только с детьми и шепотом. Младший, кажется, ничего не понимал, подросток понял все и сам, а вот девочкам долго втолковывали, что нужно молчать, и отец и мать. Лучше даже не думать о том, что все зависит только от детей. Разве что помолиться ещё раз, чтобы хоть родители, хоть Господь их вразумили молчать и не болтать лишнего… Абигейл перед уходом раздула угли в очаге и торопливо сказала — согрейте питья, в жестяной банке есть кофе. Питер хотел было его сварить, но Мари уже хозяйничала у очага, согревая в жестяном кофейнике воду и отщипывая стебли из пучков трав. Добавила что-то из своей сумки — донёсся знакомый уже запах напитка, который так взбодрил Питера в дороге. Ее руки так и мелькали, и он снова почувствовал себя возле очага лишним и неуклюжим. Чтобы хоть немного избавиться от этого чувства, Питер принес ещё дров, ведро воды из дождевой бочки, достал остатки их собственного хлеба. — И куда нам дальше? — подумала Мари вслух — позже, когда уже зашумел кофейник. — Наверное, в гостиницу. Хозяин ведь обещал сохранить комнаты за нами. — И туда снова придут с факелами? А что потом? Ответа Питер не знал. — Придумаем что-нибудь, — заверил он девушку, совсем той уверенности не чувствуя. Он очень постарается. — Придумаем, — хрипло повторил Карантир. — Белая тварь — главная задача. Моя. — Теперь общая, — возразила Мари. — Он охотится только за мной. Пока ещё. Он опасен для всех… кто рядом. Но нужен ему я, — короткие фразы, будто после бега и одышки, и лежащему трудно говорить. — А мне нужно время. Прийти в себя. — Почему ты? — Я разбудил его. Ранил, причинил ему боль. И еще что-то. Не знаю, что, — Фэйнор отдышался. — Я бил его ножами… он не та пустая шкура, как раньше. Но и не живой, как зверь. Он внутри твердый, холодный, как лед… Как мертвец на морозе. Питера передернуло. Ему не хотелось думать, откуда Фэйнор знает, каковы мертвецы на морозе. — Нож не берет его плоть. Был бы меч или копье… «…и почему умеет орудовать мечом и копьём». — Но что случилось в конце? — снова спросила Мари. — Он отбросил тебя, ушел, и ревел, пока не пропал в лесу. Кофейник наконец забурлил на углях, Питер торопливо подхватил его и переставил на плоский камень. — Вот как… Помню, зацепил меня. Лапы ледяные. Запах — не вдохнуть. Я бил ножом, пока мог. Он наклонился. Я думал — достал клыками. Два ледяных клыка. Глубоко вошли. Но ран нет! Он все держал ладонь у сердца. На лице Карантира было недоумение, словно отсутствие раны беспокоило его больше всего. — Словно укус? — переспросил Питер. — И сейчас болит? — Да. Только клыки длиннее… волчьих. И сейчас… но иначе. Тянет и ноет. Как незажившее. — Может, это и есть такая рана? — озадачился Питер. — Хотя не понимаю, как он это сделал… и крови нет… но почему же он ушел? — Я… несъедобный, — ответил Карантир с усталой улыбкой. — Ты прав, — отозвалась Мари серьезно. — Ты не просто другой, ты противоположность тому, что есть он. — Она встала, сосредоточенная, глядя словно куда-то сквозь Фэйнора. — Он мертвый лед, а ты — яростное пламя. Твой дух пылает, как горящий уголь под покровом ночи. — Отец оставил его… в наследство. Нам всем. Он сказал это так серьезно, словно все было понятно и разумелось само собой. Питер схватился за голову и произнес почти жалобно: — Я не понимаю, о чем вы! — Это ничего, — сказала Мари успокаивающе. — Мне надо подумать. Нужно узнать больше. Понять, что про него знали индейцы, чего не знаем мы… — Абрахам знает, здесь можно быть уверенными. — Со старым безумцем говорить так же бесполезно, как с шатуном! — Мари сердито и легко подхватила кофейник, прежде чем Питер помог, и разлила отвар в жестяные кружки. — Я буду думать, как разговорить отца. Он точно знает. Но молчит… А ты пей. Надо много пить горячего. Травяной чай пили все, и Питер разом согрелся и взбодрился, как и тогда на берегу. А Карантир — нет. Лишь перестал быть бледным, как хорошая бумага для акварели. Он смог сесть, опираясь на стену, но и только, и это возмущало его до смешного. Словно он не мог поверить в свою слабость и испытывал себя раз за разом. — Ты словно лихорадкой никогда в детстве не болел, — выговорил ему Питер. В ответ Фэйнор встал рывком — и сполз на пол, хватаясь за изголовье кровати. Мари порхнула на помощь, Питер подставил плечо и они вдвоем усадили его обратно. — Что-то для опоры. Трость. Палку, — потребовал тот. Питер послушно завертел головой, увидел прислоненную в углу швабру и подал упрямцу. Тот вдруг засмеялся, глядя на нее. — Братья однажды подарили… Вот бы ее сюда! Подарок, дивной работы!.. — Карантир ничего не объяснил больше, лишь попытался встать, опираясь на нее, но не смог стоять и с опорой. Смех его погас, вспыхнула ярость — и ярость тоже не помогла, он устало осел на постель. — Ну что же поделать, — тихо сказала Мари, — простой отвар не помогает. Нужен мой рецепт. Я найду травы в лесу. Питер перехватил ее, уже шагнувшую к двери, за рукав. — Постой, не ходи сейчас. Подожди хозяев. — Все на молитве. А время уходит. — Тебя увидят. Надо попросить у хозяйки хотя бы старое платье, чтобы тебя не опознали. — Какая разница? Если это добрые люди, они поймут. Если нет… такова судьба. А я должна. — Что ты должна? — Я должна жизнь, — она слабо улыбнулась. «Что?». — Подожди. Никто не умирает. Я ничего не понимаю. — Я не собираюсь умирать. Не дождетесь! — огрызнулся с постели Карантир. Но пугающая улыбка все же исчезла с лица девушки. «Господи, да что с ней такое произошло?..» — Ты прав, — кивнула она. — Немного испугалась. Подождем. Хозяева вернулись вскоре — молчаливые, дети, подавленные и встревоженные родители. И Мари тут же взлетела с места и бросилась к Абигейл: — Ему нужна помощь. Тепло и отвар не помогли. Я соберу травы для моего лекарства. Ты согласна? Джозеф промолчал, только морщины словно глубже стали. А Абигейл испугалась неприкрыто: побледнела, пробормотала «Господи, прости», сжала руки — а потом вдруг снова схватила за руку Мари. — Ты не скроешь того, что сделаешь, — сказала хозяйка торопливо. — Ты сделаешь все при мне, а я помолюсь за его здоровье. И за наши грешные души. — Ты поможешь молитвой. Мне и ему. Абигейл вздохнула ещё раз — и достала из сундука заношенное, но выстиранное платье и другой чепец. Мари надела платье прямо поверх своей одежды и выскользнула из дома с холщовой сумкой. Хозяйка беспокойно захлопотала возле очага. — Один грех потянет за собой другие, — сказал Джозеф, ни к кому не обращаясь. — Одна ложь — другую ложь. — Нет греха в помощи раненому и в лечении больного, — сказал Питер твердо. — Я могу чем-то помочь? — Ты?.. Разве что дров наколоть… Только надень мою куртку и не выходи из-за дома. Из всех сельских и прочих животных Питер умел ухаживать только за собакой, но с топором управляться привык. Он набросился на сложенные под навесом чурбаки, вымещая на них все чувство своей бесполезности, вчерашнее и утреннее разом. Хмурый мальчишка молча складывал дрова, старшая из девочек собирала кору и щепки в корзинку. Под конец, когда Питер уже выдохся, а чурбаки ещё не кончились, мальчишка вдруг спросил, глядя под ноги: — А зачем взрослым рисовать картинки? — Что значит — зачем? — удивился Питер. — Картинки же дети рисуют. Ну, если это не для Библии, — объяснил мальчишка. — Это безделье. А ты зачем рисуешь, если это безделье? Или ты тоже для Библии? — Я рисовал для нашей церкви. Чтобы хорошо рисовать, надо долго учиться, — Питер вспомнил деда, недовольного его рисовальными увлечениями. — Библию издают снова и снова, с разными рисунками разных художников. Ещё есть изображения красоты природы и портреты людей. Люди платят за то, чтобы сохранить образы себя, своих близких, чтобы держать красивую картину дома или чтобы гравюру напечатали в журнале. Чтобы представить, как выглядели люди библейских времен, или святые, или великие люди. Это сложная и мелкая работа, а не безделье. — Чем сложная? Переводя дух, Питер немного рассказал про краски, гравюры для печати, и как все начинается с рисунков карандашом на бумаге и законов перспективы. Если девочке было просто любопытно, то парень старательно делал невозмутимое лицо. — Гюстав Доре, — сказал Питер под конец, когда окончательно выдохся, взмок и справился со всеми чурбаками. — Художник, который нарисовал самые знаменитые в мире рисунки для Библии. Его знает весь мир. А ещё он рисовал иллюстрации для многих знаменитых книг. — Ты хочешь стать знаменитым? И богатым? — мальчишка остро посмотрел и снова сделал безразличное лицо. — Я хочу уметь показать красоту. Моря, земли, леса… Божьего творения, которое нам дано для жизни. Многие его не ценят или не замечают, занятые тяжелой работой или поисками богатства. Ну и надеюсь, что это умение даст мне хотя бы заслуженный моими трудами достаток! Хотя стать знаменитым я тоже не откажусь, — Питер засмеялся, девочка послушно хихикнула. Мальчишка хмыкнул, протер лезвие топора ветошью и увел сестру в дом. Тем временем, солнце оказалось совсем высоко, а Мари ещё не вернулась. Питер бродил возле дома в тревоге, потеряв счет времени, пока не увидел фигуру в чужом платье, возникшую из леса. Только тогда он выдохнул и понял, что ему было страшно. — Прости, я должен был пойти с тобой, — вырвалось у него, когда она подошла. — Не должен. Я шатуну никто, а ты в него стрелял. Осталось только молча кивнуть и войти за нею в дом. Здесь пахло яичницей и хлебом. Хозяева оставили гостям еды на тарелке под полотенцем, и она даже не совсем остыла. Питер торопливо проглотил яичницу, пресный хлеб и немного тушёных бобов — он забыл о еде за всеми событиями. Карантир поел немного и через силу. Мари ела с каким-то детским удовольствием, но радость ее снова сменилась беспокойством, и она поспешила поставить на угли кофейник воды и подбросить дров в очаг. Подошла хозяйка, беспокойно сжимая руки и приглядываясь. Вернулся и снова вышел наружу, позвав с собой и детей, Джозеф, пробормотав, что он сейчас вырубит посох из жердины. Чего они так боялись, Питер не понимал. Мари работала: ее тонкие белые руки измельчали в кашицу травы и цветы, бросали в воду, она мешала медленно закипающий отвар деревянной ложкой то в одну, то в другую сторону и временами что-то приговаривала на вроде бы французском, простое и размеренное, словно детская считалка или детская молитва. Потом издали донеслись ещё другие слова, и он вдруг понял, что Абигейл уже давно молится, а он заметил только сейчас. Та читала нараспев отрывки из псалмов, то прося простить свои грехи, то спасти грешные души. И тут Питер понял. О боже, подумал он, да она ведь решила, что Мари колдует… Боится, что в доме происходит колдовство, но не останавливает ее… Страшно подумать, что сейчас творится у хозяйки на душе. Она только недавно солгала, чтобы их всех уберечь, а теперь допускает новый, худший грех, чтобы помочь спасителю мужа! Он здесь боится за свою жизнь и любуется прекрасными руками, а рядом с ним человек, который верит, что губит свою душу… Он встал с места и начал читать первое, что вспомнил — шестьдесят первый псалом, который любил их пожилой пастор Александер. Абигейл подхватила, ее голос задрожал. Когда псалом кончался, хозяйка добавляла торопливо: «Кем бы он ни был, Господи, спаси его грешную душу, и прости меня и нас всех за грехи наши». Они прочли вместе «Отче наш», и еще один псалом, и еще несколько, и вот Мари снова снимает кофейник с огня, и в нем почему-то воды меньше половины, хотя казалось, что он был полным, и по дому плывет запах свежести и пряности разом, какой-то тонкий и сложный аромат, подобный которому Питер ощущал, проходя мимо французской аптеки в Нью-Йорке. Наверное, эти лечебные травы подобны тем, что ее семья знала во Франции… Он помог Карантиру сесть, а Мари подала кружку — это была даже не жидкость, а густая пряная взвесь из трав, отдававшая горечью и на расстоянии. И велела выпить настолько горячим, насколько возможно — он это сделал, медленно цедя отвар, обжигаясь и шипя сквозь зубы. На его лице и шее выступил пот. Затем она велела Фэйнору расстегнуть рубашку — открылась повязка на плече, которую Мари попросту срезала. Рубцы от когтей, которым было пять дней, зажили, и все же Абигейл сдержанно ахнула. А Мари прижала остаток травяной гущи к ране и перевязала чистым. Фэйнор выпрямился, глубоко задышал. Мари встала, отошла в угол с простым деревянным крестом, остановилась рядом с Абигейл. — Помолитесь за него, — тихо попросила ее Мари. — Я сделала все, что смогла. Она смотрела на крест безотрывно, сложив руки на груди, и Питеру казалось: это была не молитва, а что-то совсем другое. Какой-то безмолвный разговор с Ним — давний, трудный. — А ты? — вырвалось у Питера. — Он не слышит нас, — ответила она так спокойно, что у Питера сжалось сердце. — Может быть, вас Он расслышит лучше. — Отец Небесный наш слышит всех, — сказала Абигейл, и как у нее вышло сказать это разом строго и с отчаянием, Питер побоялся даже представить. Мари кивнула, бросила на крест еще раз этот странный взгляд — и вернулась к Карантиру. — Он поможет всем, кто опирается на Него, — сказала хозяйка. — Он спасет всех, у кого Он в душе, даже… безбожников и отчаявшихся. Она вздохнула, словно поправила на плечах тяжелый груз, и повернулась к кресту. Питер бросил взгляд на тяжело дышащего Карантира, и встал рядом с ней. …Время шло, запах трав развеялся — и только Фэйнор дышал все свободнее. Краски возвращались на его лицо. Он снова опёрся на изголовье и медленно поднялся.