Часть 13

*** Из дома они больше не выходили в тот день. Сидели на кроватях и смотрели на то, как работают хозяева. Вся жизнь и работа этой семьи была здесь на виду, особенно работа Абигейл; Джозеф часто и надолго выходил наружу, а Абигейл трудилась в доме — убиралась, готовила обед на всех, суп на мясном бульоне со смесью картофеля, круп и овощей. Казалось, Питер провалился в прошлое лет на полсотни и больше: в этом доме не было ни консервов, ни керосиновых ламп, вместо плиты или печи был большой очаг с крюками и подставками для утвари, от которого летел пепел, вместо кастрюль — старые кованые котлы, которым было лет не меньше чем хозяевам, а то и больше. Мари уже успела предложить хозяйке помощь, и та сперва заколебалась, а затем все же допустила гостью накрывать стол и расставлять посуду к обеду. Но к готовке ее не подпустила, и в спальню тоже. А от Питера ничего не требовалось, и он остро чувствовал свою ненужность. Но все, что он мог сделать — это не мешать. — Они поверили, что вас здесь нет. Оставайтесь пока дома, пойдете в сумерках. Тогда вас не увидят через поле, — посоветовал Джозеф за обедом. — А вечером все снова соберутся на молитву. — Простите, но… Две службы в день? — Нет, вечером только по особым случаям. Сегодня будет служба об избавлении от белого демона. — Одной молитвой от него не избавиться, — немедленно сказал Карантир. Он приходил в себя на глазах, и Абигейл все бросала на него настороженные взгляды — а потом на крест в углу. Но молчала, и Питер был за это благодарен. Абигейл достаточно напереживалась из-за отвара — не стоило еще более тревожить ее разговорами и шутками. После обеда Карантир решительно взялся ходить по дому, опираясь сперва на Питера, а затем на посох, вырезанный Джозефом из прочной жерди, на который хозяин даже нанес насечки, чтобы удобнее держать. Казалось, к нему не только возвращались силы — он словно учился жить и действовать, преодолевая свою слабость, приноравливаясь двигаться экономно и размеренно, насколько позволяло замкнутое пространство. И все же был мрачен и недоволен. Солнце опустилось и покраснело, когда хозяева снова собрались уходить. Питер собрал их собственные вещи и сложил у двери. Здесь не запирались, когда уходили, лишь закладывали дверь снаружи крюком от зверей, и на мгновение Питер затосковал по такому доверию друг к другу и к соседям. Выходя, Абигейл беспокойно обернулась — и Мари шагнула к ней и снова взяла ее за руки, уверенно и доверчиво. А потом они на мгновение порывисто обнялись — и Абигейл поспешила прочь, отвернувшись, а Мари улыбнулась — впервые за день по-настоящему. Джозефу она не сказала ни слова. Только кивнула на прощание. Они в молчании дождались захода солнца, Питер решительно взвалил на спину Карантиров мешок, отдав ему свою легкую сумку — и втроём они вышли из дома. Пересекли торопливо поле по натоптанному следу и вышли на лесную тропу в сторону поселка. До поселка было меньше трёх миль — не так далеко, но теперь они шли медленно. Закат гас, в синих сумерках пришла растущая луна, а Питер все чаще запинался о корни. Впереди мелькали светлые чулки Мари. Она снова прикрылась плащом, спрятав под ним голубое платье и кружевные рукава, и только тонкие щиколотки и ступни ее виднелись над тропой, различимые ясно, а он все цеплялся глазами за ее лёгкий шаг. Отводил глаза — и возвращался. Сам Питер теперь был навьючен, словно лошадь — мешок Фэйнора, заряженный карабин на здоровом левом плече, топор под правой рукой, привязанный к сумке снаружи. Случись что, думал он, и он сбросит сумку за мгновение и будет готов стрелять. Его собственная недавняя рана начала болеть под этой тяжестью, только он, конечно, молчал. Лишь сместил широкие лямки мешка, чтобы меньше на нее давить. А Фэйнор шел неспешно и размеренно, и посох его стучал по тропе равномерно, как маятник настенных часов. Дважды он давал себе небольшую передышку, и Питер тоже с наслаждением снимал его тяжёлую сумку. Во время передышки все прислушивались, Фэйнор и на ходу всё оглядывал лес, и светлые глаза его, казалось, жутковато мерцали в темноте. Он тоже ни разу не споткнулся. Тропа вышла на дорогу, и они начали спускаться к поселку; деревья заслонили луну, на дороге сделалось совершенно темно, и Питер хотел было зажёчь себе спичку, чтобы различать хоть что-то под ногами, но Карантир как-то увидел его движение в темноте и сказал негромко: «Не делай этого, ничего не будешь видеть.» И Питер послушался. Он как раз невольно задумался, нет ли какого-то основания в страхах пуритан перед Мари и ее семьёй — да вот хотя бы перед способностью видеть в темноте, возможно, наследственной, или умением делать удивительные лекарства из трав, или ходить по лесу без страха перед шатуном. Но эти мысли развеяли крики, донесшиеся из поселка. Он поднял голову и увидел красноватый отблеск на кронах деревьев над собой. — О-о-а-ар! — неразборчиво кричали впереди. Потом донёсся дребезжащий звон. Они побежали все одновременно, будто по команде, но Карантир пробежал едва десяток шагов и остановился, навалившись на посох. — Я догоню, бегите, — сказал он, безошибочно в этой красноватой темноте протянул руку и взялся за ремень карабина на плече Питера. Таким же движением снял мешок. Он все видел, понял Питер, и на секунду испугался. А потом с омерзением стряхнул с себя это чувство и поспешил за Мари, едва замечая дорогу. Поселок был совсем близко; дорога повернула, резко вывернула из леса, и их разом осветили луна и отсветы пожара. — Боже, нет! — выпалил Питер, разглядев. Горела гостиница Аллена. Пламя вцепилось в первый этаж, с их стороны, и жадно его хватало яркими лапами, лезло вверх по обшивке. Боже, его картина, холсты, эскизы… его краски, растворители, масло… Он ринулся вперёд, забыв об усталости, не думая даже о том, что Мари в беге его без труда опередила. Они вбежали прямо в толпу — люди сбегались из поселка, кто-то держал керосиновую лампу, кто-то грохотал ведрами, кругом был хаос и все мешали друг другу, и был тот мерзкий момент, когда ты уже все понял, но ещё не понял, что нужно делать именно тебе. У гостиницы кричали «Воды», и еще: «Топор, скорее, топор!» Среди них кашлял Аллен, махая руками. — Вставайте в цепь! — завопил Питер во все горло. — В цепь от моря! Его крик словно разбил какое-то заклятье. Жители вдруг очнулись, перестали суетиться и все их действия стали осмысленными. Кашляя, Аллен бросился к сараю, распахнул дверь. Рыбаки выхватили оттуда ещё два или три ведра, какие-то инструменты. Женщины начали становиться в цепочку к кромке берега, хватали бегающих мальчишек и ставили туда же, и вскоре по цепочке поплыло первое ведро. Питер встал в цепь у самой гостиницы, командуя, куда лить. Сердце колотилось — скорее, пока не занялись бревна! Кто-то лопатой принялся сбивать дощатую обшивку со стены, но она была сделана на совесть и не поддавалась. Аллен грохотал в сарае, что-то искал, ведра плыли по рукам, Питер и Мари уже стояли в этой цепочке рядом с мальчишкой и стариком в рыбачьей куртке, и рослый мужчина, который лил воду в разбитое окно, все кричал «Топор, скорее топор!», Аллен в ответ неразборчиво ругался. Краем глаза Питер увидел Карантира — без ружья, без мешка, с блестящим топором в одной руке и с посохом в другой. Посох он отбросил и обрушил несколько ударов на дощатую обшивку гостиницы с удивительной силой и точностью — часть обшивки осыпалась, открыв дымящиеся, уже обуглившиеся бревна. Туда немедленно вылили следующее ведро, а Карентир пошатнулся, сунул топор рослому и попятился. В считанные минуты доски ободрали с торца дома и отчасти с фасада, залили скрывшийся под ними огонь — и Питер выдохнул. Но они стояли цепью еще долго, подавая одно ведро за другим, проливая обшивку, бревна и стены. Питер заглянул в кухню через окно, убедился, что внутри больше ничего не горит, но рослый мужчина распорядился подавать воду дальше и пролить полы на кухне и крыльцо, чтобы никакая шальная искра не затлела нигде, и огонь не разгорелся снова. Наконец все кончилось. Даже дым рассеялся и уплыл куда-то в залив. — Благодарю за помощь, — сказал рослый, пожимая Питеру руку. — Эндрю. Знаю вас. Мы тут что-то растерялись. Пожаров у нас изрядно лет не было, с тех пор как молния в дом Джонни попала. Вроде все научены осторожности-то. — Рад, что все обошлось, — ответил Питер. — У нас в Нью-Йорке пожары — страшная опасность. Стоит промедлить, и сгорит не только дом, а весь квартал. — Мистер Росс… Мистер Фэйнор… Как вы вовремя! Я в неоплатном долгу перед вами, и перед вами, мистер Эндрю, и перед всеми, кто помог тушить! Это просто чудо, что все обошлось! Аллен, бледный как мука даже в свете керосинки, благодарил сперва его, потом поспешил к Карантиру, сидевшему в стороне прямо на земле, и помог ему встать. Двое подростков по просьбе Аллена сбегали по тропе и принесли брошенную заплечную сумку и карабин. Мари стояла в сторонке, почти невидимая, и смотрела прямо на дом, словно пытаясь добиться от него ответа. А Питер вошёл внутрь, но там ещё было совсем нельзя дышать. Он сумел распахнуть окна в гостиной на обе стороны и выскочил прямо из окна. Пожар, к счастью, начался с другой стороны дома, и всё же придется ждать, прежде чем проверить, целы ли его холсты и краски. — Я не знаю, — услышал он снова голос Аллена. — Я спал в своей комнате, к счастью, чутко. Запах дыма и чей-то крик меня разбудили. В гостиной и кухне уже было не продохнуть, и я выскочил в окно, едва сам не угодив в огонь. — А это что? — спросил кто-то. — Посветите кто-нибудь! После пожара сделалось разом темно, и только когда лампу поднесли поближе, они смогли разглядеть неровную, частично размытую надпись мелом возле крыльца: «This house be cursed». — Пусть будет проклят этот дом… — повторил Питер, едва веря глазам. Аллен невольно сделал шаг назад. Даже в темноте было видно, как он напуган. Упала тишина, а потом все разом невнятно зашумели, не решаясь сказать главного. — Поджог, — первым произнес Карантир это слово. — Только кому это нужно? Питер вслед за ним посмотрел на почерневшие бревна на углу, на землю под ними, подошёл и поднял выше лампу. Но все здесь было залито морской водой, а земля и трава истоптаны в жидкую грязь. Тяжело опираясь на посох, Карантир подошёл, потрогал стену от высоты своего роста и до земли, понюхал пальцы. Побрел вдоль стены ко второму углу, сделал там то же самое, потрогал обгорелые доски. — Это похоже на масло, — сообщил он, — Оно на досках и под ними. Эндрю, чем у вас в поселке заправляют домашние лампы? — Обычно рапсовым маслом. Мы же не китобои, — Эндрю тоже пощупал доски, а потом принялся тереть пальцы с растерянным отвращением. — Нужно больше света, — сказал он. Аллен вынес из гостиницы ещё одну керосиновую лампу и несколько свечных огарков. Их зажгли и все принялись осматривать мокрую землю вокруг дома. Кто-то из мальчишек первым заметил в стороне большую жестянку от консервов — не спрятанную, не в кустах, просто брошенную на виду. — А это что? — Стойте, это ж наша банка для масла! — возмутилась женщина в платье в бледно-синюю клетку. — Почти полная была! Как же так? Да чтоб Господь покарал этого мерзавца! Карантир протянул руку за банкой и понюхал ее тоже. — Это масло, — сообщил он в тишине. — А вот и спички, которыми поджигали, — добавил он, осмотревшись и подняв с земли что-то маленькое, бумажное и наполовину сгоревшее. — Она же была в моем дворе, как сейчас помню… стоит прямо у сарая… — Значит, ее оттуда и украли, миссис Бейл… — Это что ж выходит, — возмутилась женщина, — кто-то в темноте залез к нам во двор и украл мое масло? Да так, что никто ничего не видел? Или… Или… Да Господи же… — Мы никого не видели! — И огней не было! — И тихо было! — Не беспокойтесь, миссис Бейл, — торопливо вмешался Аллен, — я не допускаю и мысли, что вы хотели мне чем-то навредить. И никто в поселке не допустит, — сказал он со значением, поочередно глядя на Эндрю, на Карантира и на Питера. — Но к вам можно легко пройти через заднюю калитку. — Так за ней лес! Там темно, как в пещере! — Может, он видит в темноте, как кошка… — Луна светит, не забыл? — Итак, кто-то вошел ночью в поселок со стороны леса, прошел через ваш двор, незамеченным, забрал ваше масло, возможно, и спички тоже, — перечислил Карантир, — сделал надпись на крыльце, облил угол маслом, щедро, чтобы попало под доски, и поджёг. И этот кто-то легко ушел незамеченным, пока разгоралось пламя. Кто это может быть? — А кто у нас тут всего четыре дня назад бегал с факелами, грозя поджечь дом, потому что не нравятся его гости? — громко спросил Эндрю. У Питера аж сердце ёкнуло. Вокруг снова загомонили. — Вот мерзавцы! — Добрые христиане… — Ты их проповедника слышала? Что в нем от христианина?! — Три дня всего!.. — Четыре же… — От факела до поджога два шага! — Тихо! — разнёсся голос Карантира, заглушая галдеж. — Еще ничего не понятно! Понятно было другое — что люди сейчас решат, что нашли ответ, и уже сжимаются кулаки. — Успокойтесь, джентльмены! Не торопитесь! — закричал Питер. Собственный голос показался ему слабым, но говорить было важнее. — Надо все осмотреть при свете дня! А потом уже решать! Это серьезное преступление! Но мы цивилизованные люди, и мы должны доказать наши обвинения! — Успокойтесь и не спешите! — поддержал его Эндрю. Голос его был сильным — и недобрым. — Мы утром вернёмся и все рассмотрим. Соберем все эти следы и доказательства и предъявим их. И пусть они ответят! Теперь шум стал согласным. Эндрю точно был среди рыбаков не последним человеком, его слушали. И когда он затем предложил разойтись, люди покивали и отправились по домам, все еще обсуждая случившееся. Переведя дух, Питер снова попробовал войти, и Аллен вместе с ним. Ночной бриз уже выдул дым, только сильно пахло гарью. Кухня, конечно, была вся в воде, утварь валялась на полу, хрустели осколки горшков, каких-то тарелок и разбитого оконного стекла, и Аллан сокрушенно качал головой — но непоправимого все же не случилось. Гостиная почти не пострадала, только на пол набежала грязная вода из кухни. В запертые же номера гостей, кажется, и дым едва добрался: в комнате Питера все было в сохранности, лишь немного воняло. Он открыл окно и вернулся к остальным. Карантир обходил дом, неся лампу и внимательно осматривая все на пути. Мари была с ним, и Питер догнал их, когда они уже обогнули дом и приблизились к сараю. — А это что? — спросил вдруг Карантир. На сарае была нанесена мелом еще одна надпись: «Retribution for white monster». — Кто-то очень хотел донести свое послание, — сказал Карантир. — Решил, что надписи на крыльце мало. Добавил вторую. Чтобы уж все поняли. — Пуритане не стесняются проклятий, — ответила Мари. — Все пуритане этим вечером были на молитве, — сказал Карантир, опустив лампу. Луна как раз вышла из-за облака, и надпись стала ясно видна и Питеру. — Я правильно понял? — Да, — подтвердил Питер. — Каждый обязан приходить молиться вместе с общиной. И если кого-то нет — об этом все будут знать. — Они не скажут, — возразила Мари. — Ты права, не скажут. Люди лгут, как дышат, — сказал Карантир устало. — Но это не все… Второе мое сомнение: в этих надписях нигде не упомянут Бог, дьявол, демоны и все подобное. А у этих людей Бог и дьявол через слово. И третье: ты видишь следы? — Я ничего не вижу! Это вы видите, как кошки! — вырвалось у Питера с невольной обидой. — Я тоже не вижу, — объяснил Карантир. — Странно. — А должны быть? — Земля рыхлая. Твои ботинки в земле на полдюйма. — Не понимаю, — Питер чувствовал, как наваливается усталость. — Питер, — вдруг напряженно сказала Мари, — Мне нужно поговорить с Карантиром. Наедине… Пожалуйста. — Конечно, — сказал он грустно. Надвинулась не только усталость — снова вернулось грызущее чувство своей ненужности. Он лишний здесь. Питер развернулся и побрел в гостиницу. * — Ты хочешь сказать, это сделал кто-то из нас? От негодования темные глаза Мари на бледном лице гневно блестели. — Я этого не говорю, — ответил Карантир. — Я не знаю. Я только вижу — это сделал кто-то, у кого лёгкий шаг. — Это мог быть и ты, — возразила она. — Только не сегодня, — он тяжело опёрся на посох, и тот на два дюйма ушел в мягкую землю. Ему было непривычно зябко, а в груди после усилий горело и жгло. — Или среди пуритан есть кто-то, похожий на нас. Кто видит в темноте и ходит, как кошка. — Они его проклянут и изгонят, а то и сожгут. — Или это тот, кого мы не знаем вовсе. Может быть, с той стороны пролива? — Здесь и так хватает загадок, а я не сыщик из книг! — сказал Карантир. Раздражение поднималось в нем, пробиваясь через усталость и болезненность. — Я не хочу, как здесь делают, сразу объявлять виновных! Мне и так слишком многие не нравятся! — Послушай. Я уверена — из моей семьи никто на такое не способен, — сказала Мари твердо. — Я уверен, что на это неспособна ты. Но я согласен. Поэтому завтра мы с Питером возьмём карабин и двустволку Аллена и пойдем задавать вопросы господам праведным фермерам. Мне надоело от них скрываться. — Я с вами. — Не в этот раз, — отрезал он. — Останься в безопасности. А мы будем спрашивать, и пусть они помолятся Создателю, чтобы их ответы нас устроили. Мари, казалось, хотела что-то возразить, но в этот момент они услышали далёкий рев. Карантир рывком обернулся. Луна плыла в прорехах облаков, заливая гранитную макушку далёкой горы бледным светом. Жалобный рев повторился. Он шел издали — совсем издали, с самой горы, негромкий здесь, но внятный и пугающий. В домах рыбаков в ответ торопливо засветились несколько окон. Поселок не спал. Они горели, пока светила луна и несся с далёких склонов жалобный вой.