Часть 19

* Тропа была бесконечной — поднималась, поворачивала, спускалась, а они спешили, а время шло. Солнце скрылось за прозрачной дымкой, дымка становилась все гуще с каждой пройденной сотней ярдов, превращалась в туман, который скрыл от глаз море и небо, и только тогда они за очередным поворотом услышали шум. Шум доносился оттуда, сверху, куда вел едва заметный, но уже знакомый Карантиру поворот, где в стороне от тропы стояли обгоревшие развалины каменного дома. Они взлетели по тропинке и остановились на краю поляны. Туман здесь был особенно густым, словно облако легло на землю в пасмурный день. Лес с другого края едва просвечивал силуэтами. А на поляне суетились люди — много, десятка два. Они не заметили троих — заняты были. Одни таскали сухие бревна из леса, и топор там стучал, а остальные собирали хворост и несли к дому, сваливая под остатки стен. Даже подростки и женщины. Голос Мозеса доносился с другой стороны дома, он звучал почти непрерывно — все приказывал и раздавал указания, заполняя каждую паузу. Стены дома были выше, чем Карантир помнил, сверху была наведена грубо сколоченная деревянная крыша, обложенная сухой травой. У пустого дневного проема входа, как стражи, стояли два камня, и какие-то другие валуны виднелись справа и слева — старые, мшистые, но Карантир помнил: их там не было. Внутри не было видно никого, и внутрь не заходил никто. Густой туман висел там, в темноте внутри стен, лоскутом мокрых сумерек. Но Карантиру показалось, что он светится изнутри. — Опять?.. — вырвалось тихо у Мари. Ее шатнуло, щеки побелели. Карантиру так и бросилась кровь в лицо. — Пристрелю тварь, — выдохнул он, выдирая револьвер из кобуры, и потянулся левой рукой к Мари, поддержать, но схватил только пустоту. Мари уже бежала к толпе. Карантир выстрелил в воздух — и все это нервное, беспокойное движение замерло и затихло. И потерявшийся было крик Мари разлетелся надо всеми, пронзительный и яростный: — Как вы смеете! Как вы можете! Мы живые! Мы все живые! Они шарахнулись от нее в стороны, бросая дрова, даже слишком легко бросая. — Ведьма! — заорал Мозес откуда-то из-за стены. — Не слушайте! Делайте свое дело! — Стоять всем! — скомандовал Карантир, устремляясь вперёд. Мозес вывернул из-за угла дома, заорал: — Ты! — и замер, соображая, что сказать. А люди уже шарахнулись от Карантира, и даже мужчины с оружием, что стояли в стороне, медлили, не готовые сразу стрелять. — Вы не можете! Не можете жечь живых в огне! Ты не можешь!!! — кричала Мари всем сразу и кому-то одному, и совсем не Мозесу. Там стоял Джозеф, замерев как истукан, а с ним рядом и Абигейл, и ее старший сын, мальчишка, что спрашивал Питера о рисунках. И на лице Джозефа был ужас понимания. — Решил поиграть в суд Линча, Мозес? — Карантир щелчком взвел револьвер. — Сжечь кого-то всей толпой, чтобы повязать людей кровью. Ещё раз! — Это демоны! — хрипло выкрикнул Мозес, кулаки его сжались. — Это живые! Не смей жечь живых! Не смейте! — голос Мари сорвался. — Здесь творится чертовщина! — выкрикнул кто-то из толпы. — В доме туман! Не можем войти внутрь! — Вас не приглашали в этот дом! — рявкнул Карантир. — Или ты, Мозес, всегда рвешься в чужой дом незваным? Или здесь дом — это проходной двор? У нас в Аризоне за такое пускают пулю в лоб! Карантир не поднимал револьвер, но успел бы. И те, с ружьями, догадывались, что успеет. Вот только стрелять было нельзя. А в доме тем временем замелькали тени, и высокая фигура появилась в дверях, встав прямо у входа и разом сделавшись отчётливо видимой. — Мари! Это ты! — донёсся мужской голос словно со стороны. — Скорее заходи! И зови друзей. Вместе мы здесь продержимся! Люди шарахнулись от дома. Кто-то охнул, вскрикнула женщина. «Будь ты проклят, старый интриган…» Питера шатнуло к двери, к стоячим камням у входа. Шагнет туда — и больше не вернется. — Ни за что! Я не войду! И вы не смейте входить! И ты! — Мари сверкнула глазами. Питер помотал головой, бросил взгляд на Мари и растерянно отступил назад. — Мое дело здесь! — отрезал Карантир. Но время было упущено, впечатление — испорчено. — Так вот оно что! — воскликнул Мозес, перебивая его. — Смотрите, братья и сестры! Они не просто демоны! Они — слуги! Они прислуживают этим призрачным колдунам, сатанинским тварям! Мы боролись с ними столько лет, и вот теперь чужаки и ведьма вернули их из ада! Не выпускайте их! Пусть горят! И дьявольская семья, и их слуги! Пусть сгорят все вместе в очистительном пламени! — Я никому не служу! — Карантир повысил голос, но внимание толпы уже ускользнуло. Теперь все снова смотрели на Мозеса, испуганно и завороженно. — Твое слово — ничто! Ведь главный здесь он! — Мозес ткнул пальцем: Конгар теперь стоял перед входом и улыбался. — Вот виновник всех наших бед! Он вызвал к жизни белого демона! Он снова пытается убить нас, захватить наши земли! И сделать царство Божие царством Сатаны! — Никогда я не встречал таких лжецов, как ты, Мозес! — прогремел вдруг ему в ответ Конгар, его голос, сильный и властный, разнёсся над поляной. Мозес обернулся. Уставился на него. И Карантир замер. …Вот в чем дело. Ненависть — ядовитая, застарелая, настоявшаяся. Они ненавидят друг друга, но встретились впервые. За много лет. Вот так, лицом к лицу. Пусть говорят. Пусть ненависть прорвется. А он послушает. — Не смей говорить о лжи, слуга Сатаны! Ты сам и есть ложь! — Мозеса переполняла ярость, он едва не задыхался. — Лицемерное чудовище, ты обещал нам добрососедство! Ещё тогда! А сам натравил на нас ледяного демона из преисподней! Сколько братьев погибли тогда, лучшие из нас, защищая ближних! Кто, как не истинный дьявол, способен на такое! А когда мы уничтожили вас, сам Сатана прислал своих слуг сюда, тебе в помощь! — Ты, проклятый, лживый властолюбец! Ядовитый язык! — Конгар выпрямился, сделавшись выше всех, его голос зарокотал эхом в лесу. — Это твой отец обещал нам быть добрым соседом! И вероломно напал на нас! Думаешь, я не знаю, кто вызвал к жизни белого демона? Он ваше создание! Твое, и твоего отца, и твоего… проповедника! — Он выплюнул это слово так, что толпа отшатнулась. — Вы сами его вызвали к жизни, ваша жестокость и вероломство породили его! А теперь вы снова пробудили его, и он пришел убивать, и ты, Мозес, тому виной! Как твой отец в свое время!.. — Мы покончим с демонами на нашей земле! — заорал Мозес в исступлении. — С тобой, исчадие ада! А потом с ним! Братья, сестры! Слушайте меня!.. Он набрал воздуха в грудь, и в это мгновение тишины Карантир сказал спокойно, но слышно было всем: — Шатуна больше нет. Я уничтожил его. — …лжешь! — выдохнул потрясённо Мозес. — Я уничтожил белого демона. — Мы свидетели, — Питер поймал мгновение и выступил вперёд. — Белый демон покинул этот мир и больше не вернётся. Его душа обрела покой. Его тело захоронено на горе. — Ваш остров в безопасности. Здесь нет никаких потусторонних тварей. Никто не угрожает смертью. Кроме вас самих! Карантир обвел взглядом притихшую толпу. — А главное, что я знаю — никто из вас не вызывал к жизни белого демона никаким колдовством. Потому что это сделал я сам! Теперь даже Мозес сделал шаг назад. «Я знаю, о чем ты подумал. Сколько крови это стоило, и чьей». — Это я разбудил его неделю назад — по ошибке! И я же уничтожил его вчера. Исправляя сделанное. Тишина стояла — как в глухую ночь. — Такова правда. А не во взаимных проклятиях и обвинениях из ненависти. — Чем докажешь свои слова? — Конгар говорил с надменным недоверием. — Мы покажем захоронение шатуна на горе. Только сперва я расскажу кое-что ещё! — вскинув руку с револьвером, Карантир прервал начавшийся шум. — Я охотился на эту тварь! Потому, что за два дня до этого кто-то двуногий в белой шкуре с загнутыми когтями едва не убил моего друга Питера! Вот только кто это был, если шатуна разбудил я сам, в пещере на горе? Если он спал мертвым сном много лет, и даже его шкура сгнила от старости? Кто обрядился в белую шкуру, напал на мирного горожанина и нанес ему рану костяным острием? Уж не тот ли человек, который угрожал мне и до того, и после, требуя уехать? Вот он, здесь. И он мне ответит. Карантир не отводил глаз, и Мозес взорвался: — Ложь, снова дьявольская ложь! — В вашем молитвенном доме, либо в доме самого Мозеса, где-то спрятана большая белая шкура, подобная той, что на шатуне, — Карантир вбил свою уверенность голосом, словно гвоздь, и обвел взглядом собравшихся. — Кто-то надевал ее, чтобы пугать — чужаков, или своих. Ты ее сам носил, Мозес, или нарядил послушного глупца? А кто-то ещё видел шкуру, даже не зная, что это! — Дьявольская ложь! — заорал Мозес, но Карантир уже увидел главное. Томас, стоявший позади отца, отвёл глаза. — Томас. — Парень вздрогнул. — Ты видел ее. Ответь, видел ли ты спрятанную белую шкуру в человеческий рост размером? — Томас, — сказал Питер мягко. — Скажи не нам. Скажи правду своим братьям и сестрам. Во имя Господа. Губы парня дрогнули, его взгляд метался — то на отца, то по сторонам, к людям, смотрящим сейчас на Томаса в потрясении. Он выглядел сейчас совсем мальчишкой, этот уже выросший, но сгорбленный, ссутулившийся парень, и смотрел на отца, нелепо вывернув голову снизу вверх — как будто в детстве его били, пока он не разучился держать её прямо. — …да, — сказал Томас с трудом. — Болван! — Мозес не сдержал презрения — и словно на спусковой крючок нажал. — Ты учил меня! — закричал Томас в отчаянии и внезапной ярости разом. Он был теперь в центре пустого круга, совершенно один. — Учил говорить правду братьям! Учил, что нельзя лгать перед Господом! Сам учил! — Прокляну! Ты, презренный сын, попадешь в ад! — Ты хотел, чтобы я лгал? Да? Скажи мне! — голос мальчишки сорвался. — Ты ничего не сделаешь ему, Мозес. Ты трус, — Карантир сощелкнул курок и опустил револьвер в кобуру. — Ты же ничего не рассказал своим братьям о том, как появился белый демон! Верно? Это случилось на твоих глазах! Это ты с отцом убивал индейцев на их стоянке, это ты слышал проклятие шамана! Двадцать лет назад! И не сказал братьям ни слова! Почему? Боялся, что не будут верить тебе? Теперь его все слышат. Теперь никто не посмеет сказать — они не знали. — Абрахам тоже был там и все видел. Он уже стар и безумен, но мы успели его расспросить. А ты знал — и молчал! — О, я тоже знал это! — донёсся голос Конгара. — Какие же вы жалкие лицемеры! — Конгар, не тебе говорить о лицемерии, — Карантир указал на него, и взгляды людей невольно обратились туда же. — Не хочешь ли поведать о своих интригах? Расскажешь, как поджёг гостиницу, чтобы стравить фермеров и горожан? Пытался похитить Мари и заставить ее молчать! Что еще я узнаю о тебе, подлец? Краем глаза Карантир увидел, как побледнела Мари — но не проронила ни слова. — Этим людям нечего делать на моей земле! — отрезал Конгар. — Мы пришли сюда прежде них — и вернём ее себе! Ты должен нам помочь — или не стоять на пути! — Это наша земля! — заорал Мозес в исступлении. — И вы, исчадия ада и слуги Сатаны, сгинете отсюда по воле Господа! — Молчать! Голос, которым Карантир отдавал приказы в бою, раскатился по поляне и эхом пошел по лесу. — Вы, проклятые отцы, недостойные своих детей! — ярость рвалась наружу, и Карантир едва удерживал ее. — Ненавидьте друг друга! Убивайте друг друга, если хотите! Грызите горло друг другу! Но я не дам вам погубить детей! Они родились, чтобы жить! А не умирать и не убивать! — Горло на мгновение перехватило. Он шагнул вперёд, в пустой круг, где в центр одиноко стоял мальчишка Томас, положил руку ему на плечо, и тот вздрогнул. — Нет! Вы не пошлёте детей на смерть. Я беру ваших детей под защиту! Не смейте тронуть их! Даже думать об этом не смейте! — Я с тобой, — спокойно сказала Мари, вставая рядом. — И я с тобой, — Питер перехватил карабин. — В жизни ни в кого не стрелял. Но я выстрелю в любого, кто нападет на Мари. Или на моего друга Карантира. Или на Томаса. Тишина. — Мари… — Отступись, отец, — и голос Мари стал твердым, как железо. — Отец, не бери грех на душу! — крикнул Томас. Он так и стоял, не двинувшись, упрямо склонив голову. — Не начинай смертоубийство! Мы все просим тебя! А Мозес озирался нетерпеливо и растерянно. Он ищет поддержку, понял Карантир. Пытается зацепиться хоть за кого-то, и сейчас, пока ее нет… — Все, кому дорог этот остров и жизнь на нем, — воскликнул Карантир, — идите к нам! Не бойтесь! — Ничего не бойтесь и не страшитесь, — торжественно поднялся голос Питера. — Вспомните слова Господа! Ведь Господь — это любовь! — Вы будете прокляты и сгорите в адском огне, — сказал Мозес хрипло. — Все казни египетские упадут на ваши головы! «Лучших слов и желать нельзя». — Идём к ним, — услышали они женский голос. Абигейл подтолкнула сына и вышла вместе с ним из круга растерянных людей, присоединяясь к Карантиру и Томасу. — Абигейл! — крикнул ее муж. — Джозеф, ты знаешь, что надо сделать. — Я тебе запрещаю! — взорвался Мозес. — Она не рабыня тебе! — перебил его Карантир. — Не смей мешать выбору свободного человека! Абигейл тяжело встала рядом с Мари. Сын стоял рядом с ней, упрямо хмурясь. А Мари вдруг улыбнулась — и встретила слабую улыбку фермерши. — Джозеф, я всегда была на твоей стороне, — сказала Абигейл мягко. — Будь же и ты на моей. Прошу тебя. — Ты предашь меня, Джозеф? — воскликнул Мозес с жаром. — Встанешь рядом с демонами? Предашь Господа? Станешь, как Иуда? Странно было чувствовать, как эти слова разбивают что-то незримое. И делаются последними. Джозеф расправил плечи, посмотрел на Мозеса прямо и сказал — так, словно произносил проповедь на собрании в молитвенном доме, а не стоял в лесу среди тумана: — Я следую за Господом, но не ты мой Господь, а Иисус Христос. Я внимаю слову Господа, но не Абрахам пастырь мой, а Иисус Христос. Господь непогрешим, а ты можешь ошибаться. И ошибаешься сейчас. — Ты… — Ты — ошибаешься, Мозес. Хватит проклятий. Вернись в свой дом. Подумай о своих грехах. Мы не пойдем за тобой больше. Он тяжело прошагал к Абигейл, встал рядом и взял ее за руку. — Я люблю тебя, Джозеф. — И я тебя. — Идите к нам, братья. И ничего не бойтесь, — воззвал Джозеф, и толпа рассыпалась. Больше не было общины, соединенной одной волей. Люди разбредались, многие подходили к Джозефу и Абигейл, другие отступали, собирались в кучки в стороне. Вскоре возле Мозеса осталась лишь небольшая группа — двое мужчин постарше и две совсем старых женщины, и те беспокойно и растерянно озирались. А Карантир все смотрел на него, не отрывая взгляда. И Мозес молчал. — Вы будете прокляты! — заговорил Мозес наконец, но уверенность ушла из его голоса. — Эта земля… — На этой земле будут просто мирно жить, — оборвал его Карантир. — Он вам не даст! — Кто здесь, кроме вас двоих, ещё хочет войны и крови? — Моя семья пойдет со мной, — бросил Конгар со злорадством. Он все еще стоял у порога, наблюдая. — Наша любовь останется в нашей семье. Она не для вас. — Я не пойду с вами! — закричала Мари, и люди вокруг вздрогнули и повернулись к ней. — Не теперь, когда ты едва не уничтожил нас снова! Хватит! Эван! Иди ко мне! Он шагнул из-за спины Конгара — высокий блеклый парень. Ни на кого не глядя, перетек порог каменного дома и молча, переступая словно через силу, подошёл к Мари. — Вернись, — приказал Конгар из-за порога, уверенно и привычно. Но Эван остался. На отца он не смотрел — глядел в сторону. — Вернись, я приказываю! — Он не будет. Теперь это была женщина. Она переступила порог легко, и длинное платье послушно колыхнулось, не мешая ей идти мимо Конгара и встать рядом с детьми. — Я устала, — сказала она Конгару негромко. — От твоих пустых идей, от твоих бессмысленных планов, от жертв сейчас, чтобы было твое «потом, когда земля будет наша»… Они никогда не сбудутся! У нас появился шанс что-то исправить — и ты готов пожертвовать им в безнадежной борьбе! — Ты предаешь меня, Норвенн? — Ты — предал нас, — отрезала она. — Мы здесь, а ты сидишь за порогом в бессмысленном прошлом, полном призраков былого величия и важности. Ты не тот, что был, и мы не те. Но у нас есть шанс на новую жизнь. Иди к нам. Воспользуйся им. Конгар молчал. Он не смотрел на нее. Он стоял на пороге, между двух камней, один, и сверлил взглядом Мозеса. А тот смотрел на Конгара, удивительно похожий сейчас на него, с такой же тяжёлой ненавистью на лице, от которой скрипят зубы и желваки мышц перекатываются по лицу. …Мгновение, и Мозес развернулся и пошел прочь. Две старые женщины поспешили за ним, что-то твердя, но он даже не посмотрел на них. Конгар смотрел ему вслед неотрывно, пока Мозес не скрылся за деревьями. А потом отступил за каменную стену и пропал сам.