Часть 20

Ветер пробежал по деревьям и сдёрнул туман, как плащ с веревки, мокрые сумерки таяли под солнцем, словно и не было. Люди озирались растерянно, приходя в себя под солнцем и, кажется, спрашивали себя, как они здесь оказались. Неужели они вправду собирались жечь старый, уже горевший когда-то дом… Неужели в нем вообще могут жить, даже эта несчастная семья, едва сумевшая сделать хоть какую-то крышу над головой на пожарище… Джозеф стоял рядом с Мари и Карантиром, и одной рукой сжимал ладонь Абигейл, а другой крепко держал за локоть Томаса. А Томас смотрел на лес, вслед своему отцу, и молчал, не шевелясь, словно сил у него не было больше ни на что. А рядом с Мари теперь была Норвенн, держа за руку своего блеклого сына. Она была выше Мари — но сейчас казалось, что наоборот. — Господи, прости нам грехи наши, ведь не ведаем мы, что творим, — сказал Джозеф, глядя себе под ноги. И вздохнул. — Создатель добр, — ответила Мари. — Он простит нас. Ее мысли были где-то очень далеко. Она согнала их прочь и улыбнулась Джозефу. — …Все закончилось, — сказал Карантир уже почти спокойно. — Не будет здесь больше ни демонов, ни призраков, ни крови, ни войны. Но помните — вам придется защищать друг друга. Я живу далеко и не всегда смогу приехать, чтобы помочь. — Я обещаю, — Джозеф смотрел на Мари и Норвенн, держа за руку жену, а люди вокруг — на Джозефа, с удивлением и надеждой, словно он прямо сейчас, каждым словом, собирал для них что-то новое взамен разрушенного. И с особой надеждой смотрел на него мальчишка Томас, и казался сейчас лишь чуть старше его сына. — Обещаю жить в мире и добром соседстве со всеми, кто живёт в мире и добром соседстве с нами. И защищать их. — Я тоже, — сказала Мари, улыбаясь. — Я тоже. И вслед за ней и Норвенн слабо улыбнулся выцветший Эван. * Пуритане ушли первыми. Джозеф позвал всех вернуться домой, и одни за другим, они созывали друг друга и брели вниз, к тропе, пока на поляне не осталось никого. Уже удаляясь, они затянули песню — какой-то гимн или псалом, — и их пение доносилось от тропы, пока не утихло совсем. Только тогда Норвенн перебросилась несколькими непонятными фразами с дочерью и беззвучно увела печального сына к остаткам дома Мари. А Карантир сидел на бревне на краю поляны и хотел только лечь и уснуть прямо здесь во мху. Никого не видеть, никого не слышать и не решать ничьи проблемы больше. Лишь позже, когда все удалились достаточно, они пустились втроём в обратный путь к поселку — и путь этот показался Карантиру длиннее, чем подъем и спуск с горы, вместе взятые. Он шел медленно, тяжело опирался на трость, и казалось, даже каблуки сапог уходят в землю больше обычного. Да и остальным было нелегко. — Значит, в этом все дело? Всего лишь давняя ненависть двух стариков… — пропыхтел Питер позже, на тропе, где ветер с моря ободрил их. — Лишь отчасти, — выдохнул Карантир. Налег на посох сильнее. — Тот, кто ненавидит, мстит всем — и виновному, и нет, и слабому, и непричастному, — Мари была бледной, и злые красные пятна на ее щеках были особенно заметны, совсем как у самого Карантира. — Солдаты и пуритане отыгрались на индейцах за войну с британцами. Белый шатун убивал без разбора своих палачей и невинных фермеров. Мозес и Абрахам мстили за это моей семье. А мой отец, едва вернувшись, поджег гостиницу мистера Аллена, который приехал годы спустя и вообще ничего не ведает! И что дальше, кто пострадал бы следующим, и еще, и снова? Когда бы все закончилось?.. О, как же это несправедливо! Как смели они, каждый из них, поднимать руки на невинных! — Но все же вы смогли их остановить! Переубедить… — Убедить? Хотел бы я верить, — сказал Карантир мрачно. — Нет. Пусть воюют дальше. Но сами. Без детей. Без вас. Одни. — Ты нарочно их столкнул и оставил одних!.. Это вышло очень удачно. Я восхищен. Карантир остановился и посмотрел на море. — Только раньше я убил бы их, — сказал он. Тропа вилась среди камней и деревьев и казалась бесконечной. — Завтра мы с Питером отправимся к пуританам, узнаем, все ли в порядке, и подтвердим наши договоры, — объявила Мари. Питер тут же расцвел и улыбнулся сквозь усталость. — Я пойду с вами, — сказал Карантир. — Нет. Ты будешь лежать и отдыхать. И пить кофе в гостиной. Мы справимся сами, — постановила Мари. Карантир тихо зарычал. — Не спорь, не надо. Если это ваша семейная черта — позволять внутреннему огню сжигать вас без остатка — то поразительно, что вы еще живы, — сказала она, делаясь на мгновение куда старше и серьезнее с виду. — Вы… — Ты сам сказал — все закончилось. Судьба острова больше не в твоих руках. Карантир только махнул рукой, признавая ее правоту. После этого они молчали долго — почти до самого поселка. Ветер утих, летний вечер обнимал их, как подогретая вода, снимающая усталость. Невыносимо хотелось лечь. Карантир шел все медленнее, Питер изрядно опередил его и скрылся за очередным поворотом. И тут Карантир остановился. — Ты больше мне ничего не должна, — сказал он. Мари обернулась — и упрямо качнула головой. — Ничего не изменилось. — Ты не из моих верных и не можешь служить мне вечно. — Я не служу тебе, Карантир. Но я должна жизнь. — Ты уже дважды вытащила меня из-за порога. — Это ничего не значит. Я дала слово, его нельзя взять обратно. Оно навсегда. Она посмотрела на него в упор. Ее глаза теперь были серыми, как туманное море. — Ты знаешь, что такое слово. О, как хорошо он это знает! Он сдержал воспоминания, как воду за плотиной, чтобы не захлестнули с головой. Выдохнул резко, прогоняя их. — Да, — сказал он наконец. — Поэтому теперь моя очередь. Я, Карантир Фэйнор, даю слово, что никогда, ни живым, ни мертвым, я не попрошу тебя отдать долг жизни. Он останется невостребованным навсегда. Мари подняла голову и улыбнулась. — Где вы? — крикнул впереди Питер. В лесу уже сгущались сумерки, когда тропа выпустила их на берег — тот самый, где две недели назад Питер стоял со своим мольбертом и рисовал лед на камнях. Сейчас на них падали лучи заходящего солнца — и они же ярко высветили двухмачтовую шхуну в проливе, напротив поселка: незнакомый корабль стоял на якоре, подобрав паруса. — Кто это? — удивленно спросила Мари. — Никогда её здесь не видел, — ответил Питер. Последний участок пути дался легче — словно солнце само поделилось с ними силами. А в поселке было шумно. Люди толпились на улицах — казалось, все до единого вышли поглядеть на корабль. Среди рыбаков мелькали моряки в форме, несомненно из команды шхуны, а от причалов доносилась музыка — губная гармошка и какая-то трещотка. — Что случилось? — спрашивал Питер. Ответ они нашли перед гостиницей. Высокий мужчина в белом костюме и капитанской фуражке обнимал за плечи взволнованную Рэйчел и что-то говорил Аллену, а рядом с ним, слегка смущенная, стояла молодая и тоже высокая женщина в дорожном платье. Рэйчел заметила их первая. — О Господи, это вы! Вы целы! Джеймс, я все расскажу потом! Это мистер Карантир Фэйнор, Питер Росс и Мари… — Мари Корриган, — улыбнулась она. — Но пожалуйста, зовите меня по имени. Брови Рэйчел поднялись, но она только улыбнулась. — А это мой сын, — сказала она с гордостью. — Капитан Джеймс Керри, — представился мужчина с достоинством. — Рад знакомству, мадам, рад встрече, господа. И позвольте представить: Ребекка, моя жена. — Взгляните на ту красавицу в проливе! Мой сын — хозяин этого чудесного корабля! — Ее зовут «Элен», — гость улыбался. — Очень рад знакомству, капитан Керри, — ответил Питер за всех. И началось новое испытание под названием «светская беседа». Капитан Керри только что прибыл, был в отличном настроении и очень хотел узнать, что здесь произошло. Особенно в последние дни, о которых долетели странные слухи даже до Барьерной гавани, где шхуна стояла перед тем. И хотя Карантир больше всего желал остаться один и добраться до постели — но вежливость требовала оставаться. И потому он стоял рядом и слушал капитана и Питера, благородно взявшего беседу на себя, выжидая, когда можно будет незаметно исчезнуть. Но момент всё не представлялся, потому что капитан Керри хотел говорить о белом шатуне. Конечно, он уже знал все слухи, что бродили по городку. Конечно, у него было свое мнение. И конечно, он не верил в индейские легенды. Все это вымыслы, фантазии — рассказы о чудовищах, вендиго, о духах предков… Нет, говорил он уверенно: скорее всего, речь идет о гигантском медведе, может быть, даже неизвестного науке вида. В конце концов, далеко не все крупные животные еще описаны в Африке и в обеих Америках… Карантир молчал, пока Джеймс рассуждал об этом с высот своего опыта путешествий и кругосветных плаваний, но время шло, и он медленно закипал. К счастью, несмотря на некоторую склонность красоваться, практичность капитана взяла верх, и он, наконец, заговорил о деле: что завтра же выделит людей в отряд охотников, и они пойдут с оружием прочесывать гору — ни один хищник не скроется. Собравшиеся послушать капитана местные жители закивали. Карантир поднял руку, остановив эту речь. — Не нужно, — сказал он. — Это существо больше никого не побеспокоит. Оно мертво. — Я надеюсь, вы расскажете об этом? — спросил капитан Керри одновременно с любопытством и некоторой ревностью человека, у которого одной репликой забрали роль главного героя и победителя чудовищ. Становиться центром собрания Карантиру хотелось меньше всего — но успокоить жителей было необходимо. И потому он сообщил, что существо, действительно напоминавшее огромного старого медведя, нашлось мертвым на горе, где оно пряталось в расселине; что оно было настолько старо, что частично истлела даже шкура, и что его останки захоронили там, где нашли. А нападение на Питера, которое так всех встревожило, было намеренной мистификацией со стороны злоумышленника из пуританской общины. Эту подлость сегодня сумели раскрыть, и этот человек уже наказан. Он рассказывал, а Рэйчел смотрела на него с немым упрёком — уж она точно знала, что он скрыл слишком многое. Но молчала. Ей можно будет рассказать больше, думал он. Но позже. Исполнив ритуалы вежливости и передачи знаний, Карантир сослался на усталость и попросил Питера продолжить рассказ, а сам тихо отступил к дверям гостиницы. Питер подхватил, начал радостно говорить о красотах Акадии, о планах прославить эти места своими картинами, и о том, как здесь будет хорошо после того, как останутся позади старые раздоры — здесь капитан горячо закивал головой, соглашаясь. Над морем сиял ярко-алый закат, а у дверей гостиницы теперь горели не масляные светильники, а лампы Арганда с отражателями, принесенные с корабля. Музыканты готовились к танцам, пробовали скрипки, а какой-то моряк уже начал отбивать каблуками бодрый ритм прямо на крыльце. Люди толпились у входа и в холле. Здесь были моряки в фуражках и рыбаки, мужчины и женщины, старики и юноши, все они оживлённо разговаривали, шумели, спорили, размахивая руками и стаканами, и пробраться сквозь эту толпу вдруг показалось от усталости не легче, чем через отряд вооруженных врагов. Он отступил назад и бежал с поля боя, скрывшись за углом. Увидел распахнутые по случаю летнего вечера окна в коридоре — и забрался в дом через них. Вслед ему неслось: «Наполним же сидром снова стаканы, И выкинем прочь пустые бутылки!..»* Под эту песню Карантир закрыл за собой дверь и обнял наконец подушку на кровати с чувством совершенного счастья.