Часть 21

Пять лет спустя Брат рассказывал, что в Акадию ходил из Портленда маленький почтовый пакетбот. Но Куруфин ехал туда рейсовым пароходом, в каюте первого класса. Пассажиров на корабле было немало, и сейчас они толпились на палубе, ожидая высадки. А на берегу светлели дома — едва ли не вдвое больше, чем в воспоминаниях брата. Новые гостевые дома поднимались вдоль берега и поодаль среди деревьев. У причала суетились люди, и совсем никак это не походило на малолюдный дикий угол мира. И все же морской берег охватывал великолепный, такой суровый и грозный с виду еловый лес, вздымаясь холмами, и вдали раздвигала их плечами округлая гора с безлесной вершиной, сияющей под солнцем оттенками розового. И мерно шумело холодное море, для которого невелика разница между малым пакетботом и рейсовым пароходом. Едва пароход причалил, часть пассажиров поспешила на берег. Мальчишки на пристани подхватывали их багаж и несли к домам: приезжие торопились первыми занять комнаты в домах и гостиницах. Но Куруфину торопиться нужды не было — его ждали. Все было договорено по телеграфу. Хозяин старейшей гостиницы поселка сам встретил его на пристани — невысокий, плотный джентльмен, которого Куруфин выхватил взглядом ещё с палубы. Кажется, мистер Аллен совсем не изменился за эти несколько лет, и можно было лишь порадоваться этой неизменности. Аллен проводил гостя в угловую комнату второго этажа с окнами на море и сообщил, что именно ее занимал Карантир пять лет назад. Других свободных комнат в гостинице не было, ни в этом доме, ни в соседнем. В холле толпились люди, пахло табаком, хорошим кофе и свежей зеленью. Карантир говорил, что мог бродить здесь целыми днями по холмам и склонам, не встречая никого. Похоже, теперь об этом можно было лишь мечтать. Неудивительно, что он приезжал сюда лишь из чувства долга. Он принес сюда мир и покой — и вслед ему в этот мир ринулись множество чужих людей, чтобы насладиться этим покоем и этой красотой. Какая насмешка. Куруфин открыл окно и некоторое время смотрел на море и слушал шум волн, который охватывал весь дом, заглушая голоса в холле гостинице. Потом он достал из чемодана небольшой свёрток, прикрыл окно и спустился в поселок. Поселок действительно разросся. Возле старых домов, у дороги вглубь острова, словно отодвигая собой новые постройки, простирался открытый участок земли с гранитным камнем посередине. Здесь зеленела пышная, нетоптанная трава. «На этом месте будет построена церковь прихода Святой Марии у моря», — сообщала надпись на камне. А немного дальше стоял новенький деревянный указатель: «Береговая тропа». Да, подумал он, именно туда. И все же не так печально все оказалось. Возле поселка в лесу и на тропах ему в самом деле встретились гуляющие, но но стоило отойти подальше — и люди исчезли. Лишь один художник встретился Куруфину после этого — он стоял у поворота, с которого открывался панорамный вид на море, делал торопливые карандашные наброски в альбоме, прямо на ходу, перебираясь с камня на камень. Куруфин даже остановился и присмотрелся, но нет, на описание этот человек не походил. А дальше тропа сделалась безлюдной. Путь займет четыре с лишним часа или немного больше при дожде, говорил Карантир. Куруфин прошел его за три с половиной. Расчищенная, нахоженная тропа вела его, то уводя на гранитные холмы в лес, то спускаясь обратно к морю и ведя вдоль скалистого обрыва. Холмы уходили в море, поднимаясь лесистыми островами из темной воды. Холодные волны просвечивали, как бериллы и аквамарины. Огромные розовые валуны гранита погружались в прибой. В дождь и в туман они, наверное, станут призрачными и лёгкими, словно граница яви и той стороны, но сейчас яркий солнечный свет придавал им неумолимую реальность. Табличка «Гомстед Питера и Мари Росс. Прохода нет. Частная собственность» нашлась у очередного маленького перекрестка, и Куруфин свернул. Тропинка разветвилась, левая повела по склону вдоль берега, взобралась повыше, и вдруг ели расступились и открылась зелёная поляна. Из травы поднимался дом — сложенный из грубого камня и с лёгкой террасой на столбах вдоль передней стены, как обычно в этих местах. В стороне у мольберта стоял молодой человек и сосредоточенно работал. На его холсте уже проступали очертания леса и моря. А на террасе в кресле сидела темноволосая девушка, и её он узнал сразу. Она шила и напевала, игла мелькала в тонких пальцах. И свет иначе играл на ее волосах. — Доброго дня, мистер Куруфин, — сказала Мари, улыбаясь. …Питер выпил с ними чаю по случаю знакомства, извинился и поспешил к своему мольберту — не хотел упускать дневной свет. — Мой брат просит прощения, что не приехал на вашу свадьбу, — сказал Куруфин после небольшого молчания. — Он передает, что очень рад, что ваш союз состоялся. Карантиру пришлось кое-чем пожертвовать, чтобы Куруфин согласился передать его извинения, но об этом говорить не стоило. — Мне жаль. Я отправила ему приглашение и надеялась его увидеть. — У него были важные дела. — Конечно, важные. Я его прощаю. Он ведь не давал слова быть на празднике. — Он держит свое слово. — Я знаю. Но просить помощи не было нужды. Мы добрые соседи с общиной Джозефа. Они тоже держат слово. — А остальные? — Все хорошо, — улыбнулась она. — Рыбаки и их гости нас не боятся — да и что нам делить? Море? Мы дружим с семьёй Керри, а их уважают на всем побережье. Они живут вместе в Доме на холме — капитан, его жена Ребекка, и дети, и Рэйчел… Мы ездим к ним в гости иногда. У них все хорошо и будет хорошо, и дом наших друзей не трогают бури, и капитан ходит вдоль берега, под всеми взглядами, и его плаванья будут успешны, и его корабль не сядет на мель. Знаешь, брат Карантира, на остров даже вернулись несколько индейских семей, на свои стоянки по ту сторону горы. Они говорят, что снова могут здесь дышать. — А туристы вас не беспокоят? — Они побудут и уедут. И знаешь… Мальчишка Томас хочет тоже построить гостиницу. Карантир всегда спрашивал о нем. А Томас так боится его… — Ваши старшие, — сказал Куруфин. — Как они теперь живут? — Они построили большой круг, и теперь их никто не побеспокоит — там, внутри. Эван с ними. У них много места, и здесь они почти не появляются. — Значит, тебе точно некого бояться? — спросил он. Мари улыбнулась. — Отец там, с ними. Он мог выбрать иначе, но тогда у него бы не было семьи и дома. Но мой дом здесь. Я навещаю их, но всегда возвращаюсь на эту сторону. Ты хотел спросить другое? — Я хотел спросить, когда пришел — не желала бы ты… Не желали бы вы уехать? После всего, что было? Впрочем, я, кажется, знаю ответ. — Ты знаешь, родич, — кивнула она. — Я уже вернулась сюда, после того как ушла. Я проснулась однажды заново здесь, в Акадии. На поляне, под которой гранит, на которой сосны и небо, где слышен шум моря, которое бьется о камни… Это мой дом. Это мой мир. Посмотри! Она развела руками, словно хотела его обнять. Нет, не его — солнечный день, поляну на склоне, яблоневый сад и лес вокруг, корни, тянущиеся по гранитным рёбрам, и древесные руки, протянутые к яркому солнцу. Острова купались позади них в море под густо-синим небом. Вершина горы склонилась над ними на мгновение. И Питер вдруг отвлекся от работы, улыбнулся ей и снова макнул кисть в краски. — Et in Arcadia ego. Куруфин улыбнулся и чуть склонил голову. — Счастье здесь и сейчас. — Да. — Люди боятся счастья. Каждый его миг они все равно думают о том, что оно временно. — Они боятся, — печально отозвалась Мари. — Боятся чувствовать счастье в полную силу. Боятся потерять его. И травят себя этим страхом. К счастью, не все. Вот, Питер рисует, я смотрю на это, и мы счастливы. Мы вместе пьем чай, вместе играем на флейтах — у Питера новая чудесная флейта, а я всё берегу тот маленький вистл. А когда я в гостях внутри круга, Питер ждёт меня дома, потому что обещал никогда не заходить в круг моих старших, и я помню об этом и слышу, как он меня ждёт — и это счастье. Передай это Карантиру. Обязательно. Это он сделал, чтобы было так. — Я передам, — пообещал он. …Свёрток Куруфин достал перед тем, как уйти. — Он просил передать. Пусть и с опозданием… Это подарок на вашу свадьбу. Там лежали две резные свирели, совсем одинаковые, только одна из бледного белого дерева, подобного слоновой кости, другая из сумрачно-темного. Первые ноты Мари и Питер взяли одновременно.