2. Предложение (январь 2013)

Унаи надавил на кнопку звонка один раз, потом другой. Ответили ему не сразу. — О, ты здесь! — донесся, наконец, из динамика знакомый ему голос. — Пожалуйста, проходи во двор. Все двери открыты. Ворота бесшумно отъехали в сторону. Унаи оставил машину у входа, забрал из бардачка телефон и ключи, поднялся на крыльцо дома и отворил дверь, которая действительно оказалась не заперта. Никто не встречал его, и от того он чувствовал себя то ли вором, то ли лазутчиком — словом, кем угодно, кого не должно здесь быть, хотя на самом деле о том, что Севилья хочет видеть его, ему было известно со вчерашнего утра. На подписании контракта он видел ее мельком, они и словом не перебросились, но его заверили, что она чрезвычайно рада его появлению и хочет поскорее поговорить с ним с глазу на глаз. Дом ее находился в Монтекинто, в пяти минутах от базы, и выглядел едва обжитым — Унаи прошел через тихие, полутемные комнаты, куда из-за задернутых штор еле проникал солнечный свет, и спрашивал себя, а не ошибся ли он все-таки адресом. — Я здесь! — окликнули его, когда он переступил через порог гостиной и оказался во внутреннем дворике. Здесь было как будто чуть больше жизни — цветочные клумбы, раскидистые апельсиновые деревья, а в тени их — низкий столик и мерно бурлящее джакузи, откуда и приветствовала гостя хозяйка. — Проходи, садись, — Севилья улыбалась, как всегда, безмятежно, но разглядеть выражение ее глаз, скрытых солнечными очками, по-прежнему было невозможно. — Там на столе вода и кофе. — Спасибо, — отозвался он, стараясь не смотреть на нее недоверчиво — зима в Испании, разумеется, ни в какое сравнение не шла с российской (Унаи все еще помнил, в каком шоке был, выйдя однажды утром на пробежку по московской базе и не увидев футбольного поля — только белое, неподвижное пространство, за одну ночь заметенное снегом), но и валяться в джакузи в такую погоду было, по его мнению, как-то чересчур. Впрочем, у Севильи всегда были свои странности — об этом в Примере говорили все, кто-то более, кто-то менее деликатно. И все же из всех возможных предложений Унаи, поддавшись какому-то иррациональному порыву, выбрал именно ее — и теперь, наверное, ему было не с руки чему-то слишком сильно удивляться. — Выглядишь не очень, — вздохнула она с искренним, как ему показалось, сочувствием. — Русские здорово тебя потрепали? Он отхлебнул остывший кофе. Таких вопросов было не избежать, но он все равно пока не чувствовал себя готовым к ним. — Как бы то ни было, — сказал он сколь мог невозмутимо, — это закончилось. — Да, да, — Севилья, слава богу, не стала развивать тему. — Я очень надеялась, что ты согласишься. Говорила: никто не справится так, как ты. — Ты действительно так думаешь? Вопрос вылетел у него сам собой, и Унаи едва не проклял себя. И откуда это взялось: с неделю назад он сказал Мончи "Севилья будет чемпионом", и почему сейчас опять расклеился? Он не должен был говорить о своих сомнениях, не должен был даже о них думать — ему нужно быть твердым и спокойным, источать уверенность в любой ситуации, иначе что он сможет передать команде? Но что-то все же изменили в нем прошедшие полгода — не тревожный, болезненный сон, а случившаяся с ним реальность. Севилья бесшумно подплыла к ближнему бортику, заговорила, положив голову на скрещенные запястья: — О таком задумываются немногие из нашей породы. Они привыкли только брать, брать — пока им отдают. Кто-то совсем ненасытен и вовсе не останавливается… «Она тебя очень быстро сожрет, — вспомнил Унаи слова, услышанные им от невысокого, угрюмого парня по имени ЦСКА, — потому что по-другому эта дрянь не умеет». Он поежился, будто не было больше солнца вокруг него, а были сырость и слякоть, и бьющий ему в лицо в "Лужниках" снег вперемешку с дождем. — Я думала об этом, когда узнала, что ты возвращаешься, — произнесла тем временем Севилья, безотрывно (он не мог этого видеть, просто угадывал) вглядываясь в его лицо. — Мне нужен человек, который сможет помочь. Но и ты выглядишь как тот, кто сейчас нуждается в помощи. Унаи уставился на нее озадаченно. — Ты хочешь предложить мне помощь? — Я хочу предложить тебе кое-что, что до этого не предлагали, — ответила Севилья мягко. — Передай мне халат, пожалуйста. Халат нашелся тут же, на спинке соседнего стула. Севилья поднялась из воды — и Унаи не заорал от ужаса только потому, что во рту у него в тот момент был очередной глоток кофе. Он вспомнил глупо и некстати, что впервые видит ее открывшую тело, не упакованную в слои ткани и кружева с головы до ног — и от души предпочел бы не видеть этого и дальше, потому что по коже ее, мраморно-белой, ползли тут и там пурпурные пятна, слишком крупные, слишком жуткие, чтобы можно было их принять за обычные синяки. Ему не надо было ничего говорить — Севилье достаточно было одного взгляда, чтобы понять. — Увы, — вздохнула она, запахиваясь в халат и туго затягивая пояс, — в отличие от многих из нашей породы, мне не повезло. Футбольный Бог был немного навеселе, когда подбирал для меня тело, и оно оказалось слегка… испорченным. — Это… — Унаи с трудом, но все же проглотил кофе, и брякнул первое, что пришло ему в голову, — это больно? Севилья приподняла брови. Похоже, постановка вопроса чем-то ее изумила. — Больно? Нет. Я вообще почти не ощущаю боли. Ни тепла, ни холода… многое из того, к чему вы, люди, чувствительны. Обычно я это никому не показываю. Все пугаются. Примерно как ты сейчас. Сказано было достаточно смиренно, чтобы Унаи уколол стыд. С другой стороны, в свое оправдание он мог сказать, что представить себе не мог ничего подобного — даже сталкиваясь с существами «ее породы» уже не первый год. — Ты же знал об этом, верно? — спросила Севилья слишком невинным тоном, чтобы он не распознал в ее вопросе двойное дно. — Что мы, хоть и походим на людей, на самом деле… не совсем живые? Они не сказали об этом вслух, даже имя (Валенсия! Валенсия! — колотилось в его голове, и вспыхивали там и другие картины, которые он хотел бы тоже посчитать сном, но не мог) никто из них не произнес, но Унаи был уверен — подумали они с Севильей в точности об одном и том же. — Знал, конечно, — медленно проговорил он, размышляя, насколько плохой идеей будет перед первым рабочим днем в новом клубе безобразно, отвратительно напиться. — Просто… не слишком много об этом думал. Севилья, к ее чести, даже не засмеялась. — Подумай как-нибудь, если будет время, — обыденно заметила она и кивком головы поманила за собой в дом. Солнце переползло уже за середину неба, и свет его понемногу выцветал и смягчался; Севилья открыла в гостиной шторы, пояснив: — Не люблю прямой свет. Глаза от него болят. — Понимаю, — откликнулся Унаи, оглядываясь. Чего он до того не заметил — изобилия цветов не только снаружи, но и внутри дома; подоконники, столы, даже каминная полка были уставлены горшками и кашпо, и пахло это все, как в райском саду, и потеряться в этом разноцветье было, казалось, проще, чем в атакующих комбинациях «Барселоны». — И все-таки… что ты хотела мне предложить? Севилья остановилась возле одного из горшков, ласково коснулась рукой пышных, пронзительно-алых бутонов. — Мои любимые пионы, — сказала она, глядя на них с материнской гордостью. — Хочешь, подарю немного тебе? — Не уверен, что у меня будет время за ними ухаживать, — покачал головой Унаи и усмехнулся, — но цветы мне действительно еще никто не предлагал. — О, я вовсе не об этом, — Севилья отвлеклась от своих питомцев, посмотрела на Унаи, ничуть не изменив выражения своего лица. — Я о том, что может быть нужно тебе на самом деле. Многие говорят, что вы, люди, не можете без любви, но любовь - птичка мятежная, сегодня она у вас в руках, а завтра порхает прочь... я хочу предложить другое. Думаю, тебе понравится. — Что ты предлагаешь? — спросил Унаи прямо, и Севилья ответила ему, не задумываясь. — Доверие. Это вещь странная, но она для вас - все равно, что вода для любых цветов. Я думаю, ты нуждаешься в ней сейчас больше всего, Унаи Эмери. Они стояли друг против друга в тишине, заполненной цветочными ароматами — Унаи отрешенно подумал, что мог бы начать задыхаться в них, но вместо этого ощутил, как на его горле впервые за много месяцев ослабили удавку. — Предложение принято, — сказал он.