3. Перегрев (август 2013)

Первая предсезонка вышла непростой. Нет, Севилья ничего не усложняла, даже напротив: всегда присутствовала где-то рядом, но в то же время на расстоянии, и проявляла себя только там, где это требовалось. За тренировками она наблюдала часто, но держалась поодаль: сидела под зонтиком, поставив на подлокотник кресла бутылку ледяной воды, обмахивалась веером или читала книгу. По виду ее можно было сказать, что футбол едва ли может быть ей интересен, но однажды Унаи воочию убедился, что это совсем не так. Дело было поздним утром, дневная жара приближалась неумолимо, и это влияло на концентрацию игроков; Бакка скособочил удар по воротам, и мяч, описав дугу в воздухе, полетел прямиком к Севилье. Она, на первый взгляд увлеченная томом Лопе де Вега, не растерялась: проворно подскочила на ноги, приняла мяч на грудь и выдала ловкий пас прямо на подбежавшего Унаи. — Неплохо, — сказал он с шутливым почтением. Севилья скромно улыбнулась, поправляя сбившуюся вуаль. — Спасибо, тренер. Диего кое-чему учил меня. «Тренер» — так она называла его в чужом присутствии, лишь наедине позволяя себе обращение по имени. Унаи не возражал. Всякий раз он видел ее также на прощании с футболистами, покидавшими клуб; Севилья приходила со свежесрезанными цветами, что-то долго и тепло говорила, подавала руку для поцелуя. Негредо, казалось, хотел съесть ее пальцы вместе с перчаткой; Севилья только смеялась, протягивая ему букет алых и белых роз. — Ты так хорош, так хорош! — повторила она, наверное, раза три. — Я обязательно еще услышу о тебе, пообещаешь мне это, да? Новичков она тоже встречала лично, заготовив что-нибудь приветливое для каждого: «Я так рада, что ты теперь с нами! Прекрасный сегодня день, верно?» или, например «Удачно, что ты решил к нам перейти! Любишь кофе с молоком?». Ее беззаботное щебетание вкупе с причудливым внешним видом ошарашивало многих; Унаи обычно в такие моменты находился рядом, чтобы послать новеньким ободряющие кивки. В общем, Севилья прекрасно играла свою роль, и Унаи не мог ни в чем ее упрекнуть — главная проблема таилась в нем самом, и он ничего не мог с этим поделать. Весь опыт, который он успел наработать, как будто в одночасье стал ему чужим; иногда, берясь за нечто совершенно обыденное, вроде нарезки видео с игрой принципиальных соперников, Унаи чувствовал себя неловким, неуклюжим, будто обманом пытался присвоить что-то, принадлежащее не ему. Психолог говорил, что это пройдет, убеждал в необходимости концентрироваться на позитивном, но это не всегда работало как надо, и чем ближе оказывалась дата первого матча в сезоне, тем отчетливее Унаи ощущал, как все, некогда бывшее ему привычным, безнадежно валится у него из рук. Он не знал, как с этим бороться, кроме как работать еще больше, еще усерднее — принять вид хотя бы перед собой, что сделал все, что было в его силах, не слушать голос, нашептывающий откуда-то из-за спины: «Все кончилось, все рассеялось, никакого успеха больше не повторится». А тем временем приближался август, и даже воздух в городе плавился от жары; высунуть нос на улицу после одиннадцати утра было невозможно, и Унаи сам не заметил, как начал дремать днем под кондиционером в кабинете, а работать ночью, открыв нараспашку все окна. Подмена ночи днем добила его окончательно; первая игра состоялась полутора неделями позже, а на «Рамон Санчес Писхуан» Унаи добрался, ощущая все как сквозь толстый мешающий кокон. — У нас такие чудесные гости! — Севилья метнулась приветствовать соперника — очень высокого (рядом с ним, наверное, и Питер Крауч ощутил бы себя коротышкой), неприметно одетого парня откуда-то с юга Балкан. — Вы не говорите по-английски? Ох, это совсем не беда. Dobar dan! Kako si? Балканец, заметно оживившись, заговорил что-то ей в ответ; понаблюдав за ними и поняв, что в помощи Севилья не нуждается, Унаи негромко спросил у Ракитича, который как раз в этот момент проходил мимо него к раздевалке: — Твоя работа? — Ага, — отозвался тот, пожимая плечами. — Она всегда так делает. Попадем на Фенербахче — будет искать, кто бы напомнил ей хоть пару фраз на турецком… Близился стартовый свисток, и Унаи ненадолго забыл о своей усталости. Хоть что-то у него не отобрали, хоть что-то осталось неизменным — игра возвращала его к жизни, будоражила, как наркотик, окутывала эйфорией, отрезала от него все, кроме того, что происходило на поле. Когда матч кончился (балканец, как и ожидалось, не оказался серьезной помехой), Унаи еще какое-то время чувствовал себя так, будто его накачали чистым адреналином — это позволило ему прийти на пресс-конференцию и даже что-то сказать совсем не заплетающимся языком. А потом он спустился обратно под трибуны, чтобы забрать вещи, и воздух там неожиданно оказался слишком горячим и густым, как кипящее сахарное желе, и Унаи прислонился на секунду к стене, чтобы перевести дух, и вдруг понял, что сидит на полу у этой стены и не может подняться, потому что ноги больше его не слушаются. — Эй, ты что? Шеф! — конечно, рядом тут же возник Карседо — он, как и Севилья, всегда безошибочно чувствовал, где в его присутствии нуждаются больше всего. — Поплохело? Перегрелся? — Я в порядке, — пробормотал Унаи, не узнавая собственного голоса; перед глазами все поплыло, невидимая сила уволакивала его куда-то вдаль, и сопротивляться ей он не мог. — Я сейчас… сейчас… — Я кого-нибудь приведу, — заявил Хуан, не дослушав его; Унаи не видел его, слышал только голос, будто приглушенный помехами, и почти тут же услышал еще и голос Севильи: — Что здесь происходит? Вы что, пытаетесь тренера мне убить? Пространство вокруг стало пахнуть цветами, и Унаи кое-как приоткрыл глаза. Увидел рядом с собой пятно из красного и белого — она сегодня оделась в свои цвета, — увидел лицо Севильи, ее искривившиеся в тревоге губы, блестящие за вуалью глаза. — Я в порядке, — повторил он, даже понимая краем сознания, как жалко при этом выглядит. — Позови кого-нибудь, пусть помогут! — приказала Севилья, должно быть, Хуану, но сама осталась рядом, вцепилась в плечи Унаи так, будто кто-то пытался оттащить его от нее. — Руку поднять хоть можешь? Что это? Сердце? — Нет, нет, — он покачал головой, попытался как-то собрать себя в кучу, но потерпел в этом совершенную неудачу. — Просто день сегодня такой… Севилья несколько секунд смотрела на него молча, будто сражаясь с собой. Потом, сдавленно выругавшись, стащила и отшвырнула перчатки, обхватила лицо Унаи умопомрачительно ледяными ладонями. Он чуть не застонал, думая, что от его пылающей кожи вот-вот повалит пар — так остро ощущалось прикосновение легких бескровных рук. — Ты должен перестать так себя загонять, — сказала Севилья тихо, очень четко — голос ее звучал как будто у Унаи в голове, прогоняя любые другие, чужие, предательские голоса. — Нам тут хватит и одного несвежего трупа. Его хватило только на то, чтобы кивнуть. Севилья хотела было отстраниться, но он не позволил ей — поймал ее запястье, снова прижался к нему щекой. Севилья как будто удивилась этому в первый миг, а потом произнесла с непонятной щемящей грустью: — Ты обязательно приживешься. Просто тебе нужно еще немного времени. Унаи не успел ответить. К ним уже приближалась целая толпа — Карседо, похоже, захватил с собой всех, кто попался ему на пути: врачей, стюардов, парочку игроков и даже помощника бокового арбитра. Они помогли Унаи подняться на ноги; он оперся на плечо Хуана, будто раненый, которого предстояло вынести с поля боя. — Отвези его к нему домой, — повелела Севилья, натягивая перчатки. — Не на базу. Домой. И проследи, чтобы он лег спать. «Он второй тренер, а не моя мама», — хотел было сказать Унаи, но посмотрел, как гневно напряглись ее губы, и передумал. По правде говоря, в тот момент у него и не было большого желания спорить, и он послушно последовал туда, куда Хуан повел его. Севилья обогнала их и исчезла в конце коридора; спустя несколько секунд о ней напоминал только разнесшийся в окружающей духоте щекочущий цветочный запах. — Ты не замечал, — спросил Хуан, усадив Унаи на заднее сиденье машины и сам устраиваясь за рулем, — что от нее будто холодом веет? — Пусть веет, — ответил Унаи, нисколь не кривя душой. — Это прекрасно. Карседо, поймав его взгляд в зеркале заднего вида, недоверчиво качнул головой. Унаи расслабленно откинулся на сиденье и сомкнул отяжелевшие веки. Та ночь была первой за много недель, когда он спал без снов.