4. Человечишка (май 2014)

Севилья поджидала Унаи на выходе из пресс-зоны — почти врезалась в него, порывисто обняла, обеими руками обхватив за шею. — Мы в финале! — воскликнула она с детским восторгом. — Это чудо! Это все ты, ты! — Ничего на этом не кончено, — Унаи еще мог каким-то образом сохранять благоразумие, как будто ему не хотелось пуститься в пляс, забравшись на стол в зале для пресс-конференций. — Финал будет очень непростым… Севилья только рассмеялась, радостно и беззаботно. — Нет, нет! Все будет хорошо! Клянусь тебе всем, чем захочешь — после того, что случилось сегодня, все обязано быть хорошо! Противостоять ее напору у Унаи не было ни возможности, ни, если честно, желания. Он сдался, обнял ее тоже — очень холодное, но удивительно подвижное тело, — хотел как-то облечь в слова свое счастье и благодарность, но уловил движение в конце коридора и замер, закаменел, будто на него направили дуло заряженного ружья. Валенсия была здесь. Он не видел ее с тех пор, как вернулся в Испанию — приезжал на «Месталью» и один, и с Севильей, но любые его попытки увидеться с хозяйкой хоть ненадолго заканчивались провалом. «Она не желает вас видеть, сеньор», — сообщили ему, когда он подошел к кому-то из ее окружения и спросил прямо; он отступил, пристыженный и уязвленный, и решил про себя смириться. Валенсия избегала его, и на то было ее право; а теперь она шла прямо к нему, и он слишком хорошо знал эту яростную походку, это искаженное злостью лицо, этот мечущий молнии взгляд. — Справишься? — беспокойно спросила Севилья, размыкая объятия. Унаи бережно отстранил ее, оставляя себе какой-никакой простор для маневра. — Постара… Он чуть не задохнулся, получив одну за другой две пощечины — такие крепкие, что его шатнуло, как пьяного. — Сукин ты сын! — Валенсия себе не изменяла; увидев, что она замахивается в третий раз, Унаи поспешно отступил, и ее маленькая, узкая, но такая тяжелая ладонь бесполезно пронеслась в воздухе. — Я тоже очень рад тебя видеть, — проговорил он хрипло, пытаясь сообразить, с какой стороны лицо болит сильнее, — прямо как в старые добрые времена. Едва ли Валенсия была в настроении, чтобы оценить шутку. — Ублюдок! — выпалила она, наступая на него; Унаи заставил себя стоять на месте — еще не хватало после этого позорно сбежать, получая проклятия в спину. — Что ты о себе возомнил? Он не успел ответить — к ним шагнула доселе молчавшая Севилья, сурово обратилась к побежденной сопернице: — Ты не имеешь права так с ним разговаривать. Он тебе больше не принадлежит! — Он? — Валенсия пронзительно, ведьмински захохотала. — Он всегда будет мне принадлежать! Если бы не то, что сделала для него я, его бы и близко здесь не было! Окончательно теряя контроль над собой, она толкнула Севилью в грудь; ту отнесло назад, и она, потеряв равновесие, оказалась на полу. Валенсия грозно двинулась в ее сторону, и в руке у нее Унаи, к собственному ужасу, увидел нож. — Нет, стой! — понимая, что никто больше не рискнет приблизиться к разъяренной Валенсии, Унаи бросился вперед, вставая у нее на пути. — Ты сошла с ума! Валенсия схватила его, как нашкодившего котенка, за отворот пиджака, прижала к стене, не давая вырваться. Сила в ее хрупком теле таилась нечеловеческая — но человеком она и не была, и именно этот факт привел их обоих в ту точку времени и пространства, где Валенсия замахивалась на Унаи ножом, а ему оставалось уповать только на ее милость. — Неблагодарная сволочь! — кричала она, и Унаи не мог понять, чего в ее голосе больше — гнева или застарелой, наконец-то выплеснувшейся боли. — Я была готова отдать тебе все, даже себя саму, а ты… ты… ты воспользовался, чем смог, а теперь отплатил мне вот так? Да что ты делаешь с этой дурой? От нее правда несет тухлятиной? У нее даже кровь не идет! А как насчет тебя? Нож был слишком близко и, по иронии судьбы, был Унаи хорошо знаком. Он сам и подарил его Валенсии, когда первый раз продлил контракт — небольшой сувенирный кинжал с рукоятью в виде крыльев летучей мыши. Нож был сделан на заказ и меньше всего предназначался для убийств, но Валенсия, очевидно, решила остро наточить его и принесла с собой на матч, решившийся в пользу Севильи на последних секундах. — Мирабель, — выдохнул Унаи, называя Валенсию ее человеческим именем, хватая ее за запястье — она легко сломала бы ему руку, если бы захотела, но ее била дрожь, и в рукоять ножа она вцеплялась уже не как в оружие, а как в соломинку, — ты сделала для меня так много, и я всегда, до самой смерти буду благодарен тебе. Но в нас обоих есть что-то, что мы не можем изменить… и мы не сможем изменить саму жизнь, как она устроена, как бы ни старались. Валенсия стала для меня домом, и ты стала… чем-то большим. Это никуда не исчезло. Это все еще так. Но то, что ты хотела от меня, от нас, я никогда не смог бы дать тебе. Просто потому, что человеку это не под силу. Валенсия выронила нож, и тот упал куда-то им под ноги. Унаи выпустил ее, и она отступила, бледная, потрясенная, будто он тоже ее ударил. — Ты не должна его винить, — сказала Севилья; она уже поднялась, держась за стену, но это явно далось ей нелегко. — Он просто человек. Вспомни, ты говорила так сама. — О да, — Валенсия усмехнулась горько и с презрением, не повернув головы в ее сторону, глядя только на Унаи, — и правы были те другие, кто о нем говорил. Человечишка. Унаи не стал отвечать ей, и ее, кажется, это только обрадовало. Гордо вскинув голову, она удалилась; нож остался лежать на полу, и Унаи поднял его, обтер платком резную рукоять. — Оставишь себе? — поинтересовалась Севилья, оказываясь рядом. Унаи покачал головой. — Только на время. Потом она захочет его вернуть. И я, конечно же, отдам — невежливо было бы после расставания забирать собственные подарки… Севилья не стала его переубеждать. Ее волновало другое: — Зачем же ты не убежал, когда я отвлекла ее? Вам, людям, одного удара такой штуки достаточно, чтобы умереть! А если бы она решила тебя зарезать? И что бы я делала без тебя? — Выиграла финал, разумеется, — Унаи устало улыбнулся, надеясь чуть развеять установившееся напряжение. — И посвятила бы победу мне, хоть и посмертно. — Я и так это сделаю, умирать при этом не обязательно, — сказала Севилья, не задумываясь, из чего он сделал вывод, что она размышляла об этом уже довольно давно. — Пойдем отсюда. Поищем что-нибудь, приложим тебе к лицу, чтобы не так болело… А можно ли таким образом приложить что-нибудь к душе, молчаливо подумал Унаи, стараясь не показать, как разбередила его эта короткая стычка — еще и здесь, на «Месталье», где они с Валенсией как будто вчера шли рука об руку или прятались по укромным местам, как школьники. Несчастная, побежденная Валенсия сегодняшняя, которая в шаге от того, чтобы сорваться в слезы; хитро и призывно улыбающаяся Валенсия, — другая, из прошлого, — которая как-то вечером пригласила Унаи к себе, протянула бокал шампанского. «Они хотят уволить тебя, да черта с два! Я потратила все деньги клуба, только бы они не вздумали нанять кого-то другого!». Валенсия, которая держала его за руку на пляже Кабаньяль, и ее рыжие волосы горели на закатном солнце, как пламя; Валенсия, которая обнимала его, целовала жадно и голодно каждый раз, когда он приносил ей победу; Валенсия, которая смеялась и огорчалась с ним вместе, говорила «Мне все равно, что подумают», подкрадывалась к Унаи со спины, чтобы закрыть ему глаза, лежала обнаженная на его постели и пила из горла вино; Валенсия, которая стонала под ним на столе в его кабинете на «Патерне»; Валенсия, которая принадлежала ему — и для него это было слишком много; Валенсия, которой принадлежал он — и для нее это было недостаточно. — Я думаю, она простит тебя, — Севилья из-за своей вуали все равно разглядела, о чем он думает. — Дай ей немного времени. Все мы — те, кто нашей породы, — так или иначе учимся проходить через это. Да, они с Валенсией не были ни первыми, ни последними, кто решил сыграть в эту заведомо проигрышную игру. Унаи полагал когда-то, что они — другие и того, что есть у них, никогда не было и не будет ни у кого. Что любовь всеобъемлющая, всепоглощающая, которую он испытывал к футболу как таковому, обрела физическую форму, идеально завершенную и от того неуязвимую — и это делает их особенными, позволяет им больше, нежели всем остальным. Что поделать, Унаи был молод и глуп. — Возьми выходной, — посоветовала Севилья, чуть заметно касаясь его руки. — Это можно после победы. Или два выходных. А потом возвращайся. Ты нужен всем. И мне тоже нужен. Унаи коротко взглянул на нее. Она улыбалась открыто и обезоруживающе, так что даже если бы у него и было какое-то стремление спорить — оно бы сразу исчезло. — Хорошо, — произнес он, признавая, что она права. Нож с рукоятью в виде крыльев летучей мыши остался лежать в ящике его стола, тихо покрываясь пылью.