5. Боги жаждут (май 2014)

Огромная белая чаша «Ювентус стадиума» была пуста. Унаи, как и всегда, стремился попасть на арену загодя, задолго до начала игры — пройтись по свежему, не истоптанному полю вдоль безмолвных трибун, вслушаться в тишину, еще не сметенную многоголосым пением, ором и свистом, подумать в одиночестве над тем, что сказать игрокам, чтобы они поверили ему — и тем самым поверили себе. Небо стремительно темнело, и воздух, выбеленный лучами прожекторов, начал казаться прохладным; плечи и спина Унаи покрылись мурашками, и он одернул пиджак, потер друг о друга неприятно влажные ладони. — Волнуешься? Севилья была тут как тут — запах граната и трав, благородно-алое платье с белой окантовкой, белая же вуаль, всегдашняя рассеянная улыбка. Унаи предпочел ответить вопросом на вопрос: — Разве ты не с командой? — Хотела сначала поговорить с тобой. Они остановились недалеко от центрального круга, под светом множества ламп и темной дырой неба. Вокруг не было ни души — только работники, собирающие какой-то мусор у входа под трибуны, но на них можно было не обращать внимания. — Это я хотел спросить, — усмехнулся Унаи, поняв, что Севилья продолжает выжидающе смотреть на него, — не волнуешься ли ты. — Я здесь не впервые, — ровно ответила она, — поэтому спрошу все-таки я. Унаи вздохнул, подняв голову, будто мог хоть немного глотнуть успокоительной ночной темноты. — Нет, — сказал он. — Я не волнуюсь. «Мне страшно». Дурацкие, неуместные мысли — но лучше было пережить их сейчас, чем давить наспех и потом нести с собой в раздевалку. Кто знает, вдруг судьба решила в очередной раз жестоко над ним пошутить? Подманить, подпустить совсем близко к цели, а затем забрать из-под носа, не дав сделать последний шаг? Черт возьми, вылететь из турнира, проиграв чехам или словакам, было бы, наверное, не так обидно, как дойти почти до конца и не выдержать финальное испытание. Унаи прикрыл глаза, стараясь перемолоть в себе то, что мучило и грызло его, и от того увидел не сразу, что Севилья оказалась прямо перед ним — ощутил только, как она взяла его за обе руки, будто приглашая на танец. — Ты не останешься здесь один, — сказала она негромко и неколебимо; он отстраненно подумал, что его ладони сейчас немногим теплее ее. — Тебя любят. И ребята из команды, и болельщики… и даже руководство, хотя это с ними редко случается. — Любовь — птичка мятежная, — ответил Унаи цитатой, которую когда-то услышал от нее. Севилья спокойно улыбнулась. — Но сегодня она будет петь тебе. Он наклонился к ней, и несколько секунд они стояли неподвижно, соприкасаясь лбами и переносицами. Холод отступил и исчез, будто его и не было, и Унаи ощутил неожиданно полно, как в груди его расползается что-то тянущее и горячее, будто из семени, брошенного на пепелище, проклюнулся и потянулся ввысь цветочный росток. Вездесущие, мощные стебли опутывали, скрепляли, возвращали на место то, что сам Унаи считал безнадежно сломанным, разобранным до основания; это было похоже на резкий удар, после которого кружится голова и не остается места в легких, и Унаи успел глупо вообразить, как откашливается, оставляя на ладони скомканные лепестки — немое свидетельство всей своей нежности и благодарности. — Я все еще доверяю тебе, Унаи Эмери, — проговорила Севилья, наблюдая за его метаморфозой. — А теперь пойдем и заберем этот кубок. Он наверняка очень по мне скучает. Он посмотрел на часы. Да, было уже пора. *** Праздненство на улицах Старого города — от Алькасара до самой Бачильеры, — не смолкало и после полуночи. Унаи пил чудовищно много, но совсем не чувствовал себя пьяным — только когда Севилья предложила ему пройтись, понял, что не совсем твердо стоит на ногах и действительно нуждается в том, чтобы выйти на воздух. Он отмахнулся от желающих налить ему еще бокал, сделал было шаг к дверям ресторана, но Севилья повела его в другую сторону — вглубь зала, к служебному выходу, где обнаружился лифт, ведущий на крышу. — Не стоит тебе сейчас выходить, — проговорила Севилья, — каждый житель города наверняка считает своим долгом напоить тебя до смерти. Не нужно было долго размышлять, чтобы оценить ее предусмотрительность. На крыше не было никого, кроме них, и Унаи с наслаждением вздохнул, слушая оставшийся внизу нестройный гул, протяжные песни и звон бокалов. — Ты сделал все правильно, — сказала Севилья, приближаясь к нему, — так, как было нужно. Теперь-то веришь? Он мог бы сказать, что стоило сделать лучше, что было допущено много ошибок, над которыми еще предстоит кропотливо работать, но все слова потерялись где-то по пути из мозга к языку, и ответил он совсем иное: — Верю. Севилья ненадолго умолкла, будто ей нужно было время, чтобы на что-то решиться. И произнесла неожиданно сдавленно и тяжело, как если бы исповедалась в смертном грехе: — Немногие из нашей породы меня поймут, но вы, люди… я вам завидую. Вы можете меняться, двигаться вперед, строить свою судьбу, как вы того хотите. Вы можете все, чего лишены мы. Когда я смотрю на вас рядом с нами, то понимаю, насколько мы… обреченные. Унаи долго не мог подобрать слов, чтобы ответить на ее признание. Да, Севилья всегда удивляла его — и он предчувствовал, что она будет делать это и впредь. — Могу я увидеть твое лицо? — вылетело у него, прежде чем он успел осознать, что может ступить на опасную почву. — То есть… если это возможно, конечно. Севилья ничуть не обиделась, только мелко усмехнулась, будто ожидала от Унаи чего-то более впечатляющего. — Нет ничего проще. Смотри. Унаи все же не смог подавить трепет — отбросил вуаль с ее лица, заранее начав про себя об этом жалеть. Севилья была недвижна, будто не заметила, что его содрогнувшаяся рука задела ее по щеке. — Ну что? — спросила она с неподдельным интересом. — Нравится? Унаи не мог, положа руку на сердце, ответить ни «да», ни «нет». Ничего отталкивающего не было в ее миловидных, мягких чертах, но глаза она предпочитала прятать не напрасно — правый темный, искрящийся и беспокойный, а второй почти бесцветный, остановившийся, с неестественно узким зрачком. Унаи встретился с взглядом этих глаз, никак не могущих принадлежать человеку, и ему стало не по себе, будто он совершил святотатство. — Я могла бы ходить и так, — мирно пояснила Севилья, не задетая его замешательством, — но люди пугаются. Примерно как ты сейчас. — Извини, — произнес он растерянно. Севилья махнула рукой: — Нет-нет, это ничего. Должно быть, так вы устроены, и с этим ничего не поделать. Ты правильно сказал об этом Мирабель. Воспоминание о Валенсии было похоже на укол тонкой иглой. Могла бы она, а не Севилья, стать той, к чьим ногам он положил бы свой триумф? Что было бы с ними обоими, не реши он менять свое будущее, не хлебни в далекой холодной стране горя и разочарования? Во что превратился бы он, если бы исполнил данное сгоряча обещание остаться с ней навсегда? — Ты никогда не думал, — вклинился в его мысли вкрадчивый голос Севильи, — что мы такое? Для чего существуем? Какой в этом смысл? Унаи не знал, куда заведет этот разговор, но был, пожалуй, рад, что она об этом спросила. — Думал, и очень много, — честно ответил он, — особенно в последние года два. Кажется, у меня есть ответ, достаточно похожий на правду. Севилья испытующе прищурилась. Похоже, она в напряжении ждала, что же он скажет ей. — Боги, — очень просто сказал Унаи, впервые говоря об этом вслух и испытывая от этого ослепительное облегчение подобное тому, что настигло его на «Ювентусе». — Боги, сошедшие на землю и вынужденные вести свое существование среди людей. Вас обожают, вам поклоняются, ради вас готовы почти что вести войну. Счастлив тот смертный, которого вы отметите своей благосклонностью, но, как и любые боги, больше всего вы жаждете, — он посмотрел на Севилью, на сей раз без внутренней дрожи выдержав ее взгляд, — жертв. Все это он произнес легко и вряд ли мог списать на один лишь алкоголь свое внезапное красноречие; Севилья снова улыбалась, как будто ей вручили рождественские подарки. — У тебя сегодня хороший день, — сказала она ласково, быстро коснувшись его груди со стороны сердца; Унаи, обескураженный, чуть не потянулся следом, стоило ей убрать руку. — Отпразднуй как следует и запомни его. Ведь этой ночью, — она кивнула в сторону простиравшейся под ними улицы, похожей на горящее огнями ущелье, обвела взглядом крыши, само небо над городом, полное смехом, торжеством и вином, — все это для тебя. — А ты куда? — спросил он, увидев, что она собирается уходить. Севилья пожала плечами: — Поеду домой. От этих бесконечных песнопений у меня тяжелая голова. А завтра… завтра будет наш новый день. И послезавтра тоже. И у нас с тобой будет еще много-много дней — точно столько, сколько и нужно. И когда они закончатся, ни я, ни ты не будем о них жалеть. Лифт унес ее вниз. Унаи остался на крыше один, но это не заставило его почувствовать себя одиноким. В паутине улиц, в каждом из снующих внизу людей, в самом летнем воздухе билось сердце Севильи, и Унаи ощущал его так же четко, как биение своего собственного. Севилья была с ним, а он был с Севильей; осознание этого поселило в нем сладостное, расслабленное опустошение, и он долго еще стоял на крыше, дожидаясь, пока окончательно выветрится опьянение, и улыбался ликующей темноте.