Бонус: Добро пожаловать домой (ноябрь 2019)

Севилья пришла без предупреждения — просто возникла откуда-то за порогом и принялась звонить в дверь. Унаи не был рад ее видеть. Сейчас он не был бы рад видеть никого. — Что тебе нужно? — спросил он, нехотно пропуская ее в дом. По-хорошему, не было ни одной причины, по которой ей стоило бы здесь находиться; они не разговаривали уже много месяцев, она, кажется, присылала поздравление с днем рождения, но Унаи не смог вспомнить, ответил ли ей хотя бы «Спасибо». — Хотела посмотреть на тебя, — ответила она, проходя мимо него в столовую и включая свет — по-хозяйски, будто дом принадлежал ей, а не она явилась, хотя ее никто не звал. — Мне сказали, что ты вернулся, но ты не отвечал на сообщения. И в соцсетях тебя тоже нет. Я подумала, что-то могло случиться. — Очень заботливо с твоей стороны, — терпеливо отозвался Унаи, наблюдая, как она с любопытством осматривает немытую тарелку в раковине, стоящие на столешнице винные бутылки, — но, как видишь, не о чем беспокоиться. Судя по тому, как Севилья сморщила нос, она ему не поверила. — Ты выглядишь ужасно, — заявила она без обиняков, складывая руки на груди. — Еще хуже, чем я. Что с тобой случилось? Как ты вообще оказался в Англии? Почему не остался с Жеромом? Понимая, что так просто от нее не отделаться, Унаи взял с полки еще одну бутылку (таковых — закупоренных, открытых, едва початых и почти пустых, — в его доме последнее время водилось весьма много) и стоящий там же бокал — мутный от следов пальцев, с запекшимся красно-бурым кружком на дне. — Потому что Жерому нужен не главный тренер команды, а… — он запнулся, потому что хотел сказать «собутыльник», но вовремя сообразил, что Севилья, посмотрев на него сейчас, весьма резонно спросит, что в предложенном ПСЖ статусе его не устроило, — компаньон в сомнительных приключениях. Я никогда не считал себя ни трезвенником, ни ханжой, но некоторые его выходки — это уже слишком. — И поэтому ты пошел к Джону? Унаи, пожав плечами, налил вина и отпил. Сухость, скопившаяся в глотке, чуть отступила, но давящее на ребра гадливое чувство униженности никуда не делось, и упоминание Арсенала, черт бы его побрал, вряд ли могло сделать лучше. — Он предложил хороший контракт, — сказал Унаи, стараясь, чтобы голос его звучал как можно более безразлично. — Только дурак на моем месте отказался бы. Он продолжил пить вино, будто виноградный сок, не задерживая его на языке. Севилья подавленно молчала, но потом спросила осторожно: — И что? Хуже, чем Спартак? — Спартак, — подхватил Унаи со смешком; сейчас эта взбалмошная, упрямая, импульсивная, глубоко несчастная девица показалась бы ему ангелом с небес. — Спартак, когда говорила, что я никчемный кусок дерьма и должен отправиться к черту, по крайней мере думала, что я ее не слышу. Севилья обогнула столешницу — шаги ее были бесшумны, только шуршало платье, нелепое, тяжелое, старомодное, выдающее во владелице пришелицу из эпохи, когда событием было изобретение телефона или автомобиля. В отличие от своих сородичей, Севилья никогда не стремилась скрыть, замаскировать свою инаковость, носила ее, как естественную свою личину, и это почему-то именно сейчас бесило Унаи больше всего. — Не надо, — она хотела дотронуться до него, но он отступил, увернулся, будто мог рассыпаться или растаять от прикосновения, — не надо меня жалеть. Вышло, наверное, слишком зло; Севилья закусила губу и застыла с протянутой рукой. Унаи вздохнул, призывая на помощь все остатки своего самообладания. Он не хотел причинять ей боль. Он хотел, чтобы она ушла. — Я здесь не для того, чтобы тебя жалеть, — проговорила она тихо, склонив голову, но продолжая при этом смотреть на него исподлобья — ни дать ни взять бык, готовый броситься на зазевавшегося тореро. — Я не хотела, чтобы ты был один. Вы, люди, обычно плохо переносите… Зря она это сказала. Теперь уже Унаи ощутил себя так, будто перед ним, дразня, взмахнули красным плащом, и этого хватило ему, чтобы отбросить в сторону всякую сдержанность. — «Вы, люди», — повторил он насмешливо, сдавливая бокал в ладони — должно быть, стекло только чудом не пошло трещинами. — С каким снисхождением вы всегда говорите о нас! Мистические духи, небожители, для которых мы никогда не будем достаточно хороши, от чего бы мы ни отказались, чем ни пожертвовали, что ни совершили бы ради служения вам. Да, мы — люди! Приземленные, презренные, ошибающиеся… а кто тогда вы? Подобия человеческих душ в мертвых человеческих телах? Он запоздало понял, что хватил лишнего. Севилья сжала руки в кулаки, и Унаи мысленно рассмеялся: неужели и она бросится на него, как когда-то Валенсия в подтрибунке «Местальи»? Что ж, возможно, это была его судьба — получать по лицу от тех, с кем когда-то он был счастлив сильнее всего. Севилья осталась на месте. Только голос ее изменился — впервые Унаи услышал в нем нечто, похожее на обиду. — Ты несправедлив сейчас, — сказала она, и слова ее как будто отдались эхом в возникшей тишине. — Обычно тебе это не свойственно. Я понимаю — все это от того, что с тобой самим поступили несправедливо. Но не нужно тебе ступать в этот замкнутый круг, а то ты долго еще не выберешься из него. Поверь, я хочу помочь. Я только этого всегда и хотела — помочь тебе. — Почему? — спросил Унаи уже без издевки или раздражения: его и в самом деле интересовал ответ на этот вопрос. — Чем я обязан такому расположению? Что во мне такого особенного? Севилья ответила не сразу. Дожидаясь, что она скажет, Унаи обогнул стойку, отделявшую столовую от гостиной, опустился на диван, жестом пригласил ее сесть рядом. Она не отказалась; даже сквозь винные пары он чувствовал, что от нее по-прежнему пахнет ее любимыми цветами, и запах этот неожиданно собрался в плотный, горький ком у него в горле. — Я всегда… — начала Севилья медленно, со странной мечтательной улыбкой, — всегда видела то, что, как оказалось, не видят другие. А когда я им об этом говорила — они думали, что я ненормальная. Унаи негромко хмыкнул. Ее чувства он понимал, наверное, как никто другой. — Ты помнишь нашу первую встречу? — спросила вдруг она, чем заставила его вздрогнуть. — Я увидела тебя и перепутала с Альмерией, решила, что ты — это она. Но это невозможно! Мы отличаем своих с первого взгляда — нас даже не нужно представлять друг другу… Унаи отставил бокал на кофейный столик. Стекло зазвенело, мелко сотрясаясь, и сотряслось что-то в нем самом, и на место терзавшей его кипучей озлобленности пришло глухое, пространное опустошение. — Тогда я увидела в тебе что-то необычное и решила понаблюдать за тобой, — проговорила Севилья, будто стыдилась непонятно чего. — Может, тот момент на «Медитерранэос» так меня впечатлил, но ты действительно… чем-то отличаешься. Как будто тебе недостаточно твоего человеческого, тебя тянет к нашей породе — и ты стремишься понять нас, стать к нам ближе, а не слепо служить или тешить собственные амбиции за наш счет. Ты, конечно, человек, но в тебе как будто есть что-то и от нас — и из этой двойственности, боюсь, растут все твои успехи… и все твои провалы. Унаи не стал ни удивляться ее словам, ни спорить с ними. Должно быть, он просто слишком устал. Запах цветов мягко кружил голову, действовал на разум как парализующий яд, и Унаи неловко сгреб Севилью в объятия, спрятал лицо в шероховатых кружевах у нее на груди. Она шелестяще рассмеялась «Ну ладно, ладно» и прижала его к себе крепче, касаясь его волос, и эта теплота, перемешиваясь с исходящим от нее могильным холодом, окончательно свела его с ума. Ничем другим Унаи не смог бы объяснить, почему отодвинул в сторону ворот ее одеяния, слепо прижался губами к мертвенно-бледной ключице, затем к тонкой, синеющей коже на шее. Севилья вздохнула, обмякая, совсем как обыкновенная живая женщина, и Унаи, уже ни о чем не задумываясь, чуть не поцеловал ее приоткрытые тонкие губы — она остановила его в последний момент, предостерегающе подняв ладонь. — Не стоит, — произнесла она беспомощно и печально. — Мое тело для такого не годится. Унаи выпустил ее, и она выскользнула из его рук, опустила голову, уставилась себе под ноги, добавила почти с ожесточением: — Для меня все это не имеет никакого смысла. Мы пробовали как-то с… впрочем, это неважно. Он был человеком, как и ты. И он уже мертв. Унаи подумал, что ему пора номинироваться на первый приз для человека, который умудряется своим вмешательством испортить вообще все. В этой области ему бы точно не было равных и он оставил бы любых возможных соперников далеко позади. — По-моему, я слишком много выпил, — мутно бормотнул он, поднимаясь с дивана. — Минутку… В себя он пришел, добравшись до ванной и выплеснув несколько порций ледяной воды себе в лицо и за шиворот. Решился посмотреть на себя в зеркало и понял, что Севилья была права — видом своим он действительно напоминал оживший труп. — Идиот, — с чувством выговорил он своему отражению, прежде чем вернуться в гостиную. Севилья, что странно, не ушла, пользуясь его отсутствием — деловито хлопотала у кофемашины и перед появившимся Унаи поставила чашку дымящегося эспрессо. — Выпей. Сделала как себе. Унаи отпил совсем немного, решив в первую секунду, что хлебнул ракетного топлива — сделай он глоток чуть больший, и его разорвало бы на части. — Спасибо, — сдавленно отозвался он, закашлявшись. Севилья не показывала неловкости, даже наоборот — спросила оживленно и беззаботно: — Ну что? Хочешь вернуться? Это совсем не сложно, в руководстве будут только рады… Унаи ждал этого опроса и успел обдумать ответ, пока умывался — и думал с грустью, что желал бы хоть на малую часть усомниться в нем. — Нет. Иначе это действительно будет замкнутый круг. Если Севилья была огорчена, то не выразила этого. Рассеянно провела по столешнице рукой, отчего на шелковой ткани перчатки осталась полоска пыли, и кротко поинтересовалась: — И что ты будешь делать? Не можешь же ты себя запереть здесь до конца жизни. — Не могу, — признался Унаи, деликатно отставляя чашку с адской смесью подальше от себя. — Попробую пока отдохнуть. Мне кажется, я уже забыл, как это делается. — Попробуй, — сказала Севилья, ненадолго о чем-то задумавшись. — В любом случае, я рада тому, что ты вернулся. Без тебя здесь было… скучновато. Приходи как-нибудь на игру. И на ужин. Все сплетни за последние три года ждут тебя. — Я приду, — согласился он, поражаясь мысленно, с какой легкостью Севилья вновь развеяла сковавшее его напряжение — будто подкрутила струны на расстроенном инструменте, чтобы грубый, фальшивый звук сменился протяжным, высоким и чистым. — Но мне нужно еще немного времени. — Нет ничего проще, — улыбнулась она и, глазом не моргнув, допила свою порцию кофе. — Дома мало времени быть не может.